Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

Content of journals

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Проблемы отечественной преступности: статистика и реалии
Научные статьи
03.02.11 13:49

вернуться


Лунеев В.В.

Мацкевич И.М.
Нечевин Д.К.
ЕврАзЮж № 1 (32) 2010
Уголовное право и криминология
Лунеев В.В., Мацкевич И.М., Нечевин Д.К.
Проблемы отечественной преступности: статистика и реалии
В статье на основе анализа статистических данных рассмотрены тенденции отечественной преступности.


I. ТЕНДЕНЦИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПРЕСТУПНОСТИ


      Рост преступности в России начался задолго до революции. Это убедительно было показано С.С.Остроумовым в работе по анализу преступности в дореволюционной России,  хотя целостных и хорошо сопоставимых данных в те годы не было. Руководитель статистического отделения Министерства юстиции Е.Н.Тарновский на основании данных об уголовных делах и осужденных в общих и мировых судах пришел к выводу, что за 1874–1894 гг. рост преступности в России превышал прирост населения. Аналогичные тенденции роста преступности в России продолжались и в последующие годы. По более полным данным о преступности в Москве можно судить, что тенденции ее роста усилились в смутное (предреволюционное и революционное) время. За 1914–1918 годы преступность в первопрестольной в пересчете на население возросла в 3,3 раза.

      Советская эпоха привнесла свой уникальный опыт в решение не только политических, социальных, экономических, правовых, но и криминолого-статистических проблем. В период революции, иностранной интервенции и гражданской войны фактическая преступность на территории бывшей царской России была чрезвычайно высокой. В один миг рухнули многовековые устои российского общественного поведения, государственные, правовые, нравственные, религиозные. Практически все жители страны, и «красные», и «белые», и неопределившиеся, были втянуты в криминальный водоворот либо в качестве преступников (соучастников), либо в качестве жертв преступлений. Прямыми и косвенными ее жертвами (потерпевшими) стало от трети до половины населения страны. Это не очень точная экспертная оценка криминальных событий, ибо какого-либо учета жертв классовой борьбы не велось ни белыми, ни красными. Не было не только учета «преступлений», но и их законодательного определения и определенной территории страны. Революционная расправа масс и создание репрессивных органов опережали законодательную криминализацию «общественно опасного поведения». Они «наделялись» беспредельными дискреционными полномочиями и действовали на основе революционного правосознания. К 20-м годам появился некий учет, но он был несопоставимым: учитывались то уголовные дела, то осужденные, но не преступления.

         По неполным данным коэффициент судимости только в России в 1924 г состав-лял около 2910 человек на 100 тыс. населения. Если признать этот показатель более или менее объективным для всего Союза и соотнести его с уровнем судимости 1990 г., когда последний раз эти сведения были собраны в федеральном объеме, то мы увидим, что судимость в СССР в расчете на 100 тыс. населения за анализируемые 66 лет снизилась более чем в 10 раз без учета политических репрессий. Такой оптимистический вывод лежит, скорее всего, в области криминологических фантазий, чем реалий. Но на этом основании делался ложный вывод, что социалистический режим якобы демонстрировал свою сущностную способность успешно бороться с «пережиточной» преступностью.

       Приведенные статистические данные плохо сопоставимы. Они обходят стороной самые драматические периоды криминальной действительности в 1929–1934, 1937–1938, 1941–1945, 1956–1991 годы. Кроме того, динамика судимости в перестроечный и переходный периоды слабо коррелирует с динамикой регистрируемой и фактической преступности: реальная преступность интенсивно росла, а судимость под давлением КПСС искусственно сокращалась. Интенсивное увеличение «ножниц» между трендами реальной и наказуемой преступности (в постсталинский, перестроечный и постсоциалистический периоды) было разительным и многопричинным. В это время шел процесс разрушения и ослабления как тоталитарного, так и элементарного правового контроля.

      Более объективно тенденции (а не уровень) преступности в СССР (России) могут быть выявлены по двум большим периодам: 1. 1917–1922 гг. – 1956–1960 гг.; 2. 1956–1960 гг. – 1990–1996 гг. Существенно отличаясь друг от друга по направленности уголовной политики, содержанию уголовного и уголовно-процессуального законодательства, следственно-судебной практике и учету преступлений, эти периоды внутри себя имеют относительную общность, которая гарантирует некую удовлетворительную сопоставимость криминологических показателей, распределенных во времени и пространстве.

    Преступность в годы Великой Отечественной войны, при всей неполноте статистики, увеличилась в несколько раз, а судимость – в 3 раза. Общее число осужденных по указам за годы войны составило 5,8 млн. человек. Но эти учтенные сведения тоже неполны. Всего в 1940–1956 годы по этим указам было осуждено 18046 тыс. человек,  или 53,0 % от всех осужденных в 1940–1956 гг. (кроме осужденных военными трибуналами). Широчайшая уголовная ответственность за малейшие нарушения трудовой дисциплины, сделавшая преступниками 18 млн. человек, вместе с беспощадной войной и беспощадными политическими репрессиями серьезно подточили силы народа.

      С ослаблением тотального контроля за деятельностью и поведением людей во второй половине 50-х годов уголовная преступность в СССР начала изменяться не по «нашим», а по общемировым законам, открытым еще К.Марксом, т. е. стала расти быстрее, чем численность населения. Эта тенденция установилась не сразу. Первые реальные попытки разрушения тоталитаризма появились в 1956 г. после ХХ съезда КПСС, когда был подвергнут критике культ личности Сталина. Если принять за базу 1956 г., год первой попытки разрушения сталинизма, то в 1957 г. преступность возросла на 16,9 %, в 1958 г. – на 29,9 %. Закономерный в те годы рост преступности усиливался последствиями широкой и недифференцированной амнистии уголовных преступников от 27 марта 1953 г., большинство из которых в последующие годы вновь оказалось в местах лишения свободы.

     Принятие Основ уголовного законодательства в 1958 г., предопределивших некоторую гуманизацию и сужение сферы действия уголовного закона, привело к сокращению учтенной преступности в 1959 г. на 30,2 %. Принятие нового уголовного законодательства в СССР и республиках в 1958–1962 годы сопровождалось адапционным синдромом, который привел к росту преступности в 1960 г. на 5,9 %, а в 1961 – на 34,7 %. В 1962 г. положение не изменилось, но судебная практика по указанию КПСС стала корректироваться. Руководители правоохранительных органов должны были каждодневно доказывать свою способность «управлять» процессом искоренения преступности. Декларация о гуманизации уголовного правосудия широко использовалась для подтверждения этой задачи. Крен на общественность в борьбе с преступностью привел руководство страны к мысли об отмирании уголовной юстиции, перепроизводстве юристов, сокращении их подготовки и другим ошибочным выводам, тогда как объективные тенденции преступности в условиях снижения тотального контроля в период хрущевской оттепели развивались по своим законам. Реальный общественный порядок ухудшался, хотя статистика свидетельствовала о другом. Мошеннические показатели были самыми низкими за время действия уголовного законодательства 60-х годов. Коэффициент преступности равнялся 328, а судимости – 249 на 100 тыс. жителей.

      Разрушение сталинского режима, который удерживал народ в страхе, некоторые признаки свободы и волюнтаризм в решении социально-экономических и криминологических проблем во времена Хрущева и особенно генерализованное разложение общественных, в том числе и правовых, отношений в брежневский застойный период (несмотря на постоянные призывы властей к сокращению преступности и возврат к некоторым сталинским методам социального контроля) было тем фоном, на котором регистрировался интенсивный рост преступности. С вынужденной либерализацией тоталитаризма иссякали и все криминологические преимущества социализма, что отражено на рис. 1.





        Тенденции преступности на территории бывшего СССР после его распада были противоречивыми. Преступность резко возросла в 1992 г. (+23,35). Эта тенденция с меньшими темпами прироста продолжалась и в последующие годы. В итоге в целом за 1991–2002 гг. на территории бывшего СССР преступность увеличилась на 13,1 %. Но эта цифра не показательна, так как в связи с распадом страны многие отделившиеся государства либо совсем не предоставляли, либо предоставляли неполные данные. Более того, в некоторых новых государствах вышли из-под контроля большие территории, которые не давали никаких данных.


        В итоге статистическая картина преступности еще в целостном СССР оказалась следующей: если в 1956 г. регистрировалось 579116 деяний, или 292,6 преступлений на 100 тыс. населения, то в 1991 г., учтенная преступность по абсолютным показателям возросла до 557,0 % (т. е. почти в 6 раз), впервые достигнув 3223147 преступлений в абсолютных показателях и до 1114,9 деяний на 100 тыс. всего населения СССР. Среднегодовые темпы прироста преступности за эти 35 лет равнялись 5,03 %, а населения – 1,1 %, т. е. рост преступности обгонял рост населения в 4,6 раза. По этим же законам возрастала преступность в странах СНГ и особенно в Прибалтийских странах, где интенсивность преступности всегда была выше общесоюзной. Эти тенденции сохранились и после распада СССР.

     Краткий перечень основных составляющих сталинского контроля за поведением и деятельностью людей показывает, что такой контроль действительно был всеохватывающим и всеобъемлющим, т. е. тотальным. С криминологической точки зрения его можно признать «эффективным» и криминальным одновременно. Он лишь подтвердил давно известную мысль: эффективно бороться с преступностью можно лишь ее же методами. Удерживая на относительно низком уровне уголовную преступность, тотальный контроль не «искоренял» ее, а «переплавлял» в «политическую» преступность властей против своего народа. Поэтому общая результирующая преступности в СССР объективно не могла быть ниже преступности в демократических странах.

II. ПРЕСТУПНОСТЬ И СУДИМОСТЬ

       Осуждение виновного является предпоследним этапом уголовного правосудия, если включать в него отбывание наказания. Совокупность лиц, фактически совершивших преступления, выявленных органами правоохраны, переданных на рассмотрение суда и осужденных, проходя через систему правосудия, убывает от стадии к стадии, оставаясь в латентной преступности, нераскрытых преступлениях, в совокупности освобожденных от ответственности лиц по нереабилитирующим основаниям и даже в оправданных. Количественное уменьшение лиц при прохождении через «фильтр» правосудия и составляет суть коэффициента убывания, характеризуя, с одной стороны, уровень гуманности, а с другой – уровень эффективности системы уголовной юстиции. Чем меньшее количество лиц (конечно, до оптимального предела) из числа выявленных правонарушителей осуждается к реальному уголовному наказанию, особенно к лишению свободы, тем гуманнее и индивидуализированее правосудие. И, наоборот, чем больше лиц из числа фактически совершивших преступления будет законно привлечено к уголовной ответственности и осуждено, тем неотвратимее, результативнее работает система уголовной юстиции.

      Гуманность и эффективность, как мы видим, не совсем согласуются между собой. Имея разные точки отсчета, они соприкасаются на уровне судимости лиц, совершивших преступления. Теоретически найти «золотую середину» между ними непросто. В реальной жизни их соотношение еще сложнее. В 50–60-е годы, вопреки здравому смыслу, число выявленных правонарушителей было даже выше уровня учтенных преступлений, а количество осужденных приближалось к числу выявленных лиц. Все признаки «сверхвысокой эффективности» были налицо, но по сути своей это никак не могло быть согласовано не только с гуманностью, но и с законностью. В последние годы картина иная: между уровнями реально совершаемой преступности, учтенной преступности, выявленных правонарушителей и осужденных образовались большие расхождения («ножницы»), свидетельствующие о низкой эффективности. Хотя это еще не означает, что отечественное правосудие стало более гуманным.

      При попытке статистически соотнести преступность и судимость нелишне напомнить, что это не совсем сопоставимые явления. Преступность исчисляется в фактах, а судимость, как и выявленные правонарушители, в лицах.



      

      Всего в СССР и России за 1961–2007 годы было зарегистрировано 90169589 преступлений, выявлен 58384121 правонарушитель, осуждено 42805169 человек. Числа громадные и разительные. Если к ним прибавить латентные преступления, то уровень реальной преступности может намного превысить численность всего населения в СССР, которое в последние годы своего существования составляло 285–286 млн. человек.

      Хотя все эти расчеты и базируются на статистике учтенной преступности и судимости, но она крайне условна. Фактически мы не знаем реального объема преступности; мы не знаем ее полных социальных последствий; мы не знаем действительной эффективности борьбы с преступностью; мы не знаем, во что она в целом обходится нашему народу; мы не имеем сколько-нибудь адекватного прогноза ее возможного развития на основе интенсивных изменений в мире. Более того, мы глубинно не изучаем эти проблемы. Мы привыкли ко всему этому «незнанию» на основе порочной статистики, как к стихии. Мы принимаем мошенническую статистику за реалии. И, хотя многое предполагаем и даже более или менее прогнозируем, но нас пугают объективные тяжкие реалии, поскольку интуитивно понимаем, что, узнав все точно, мы ощутим еще большую беспомощность перед растущей и изощряющейся преступностью, выраженной в ее многочисленных и доселе нам не очень ведомых последствиях и жертвах. Такова печальная, но объективная криминальная реальность во всем ее многообразии.

      Мы также знаем, что безнаказанность латентных и недоказанных следствием и судом деяний – серьезная причина последующей преступности, значимый показатель беспомощности общества. Речь идет не о строгости наказания, а о его неотвратимости. Обратимся к разным учтенным и выявленным путем изучения данным. В 2008 г., например, было зарегистрировано 21,5 млн. заявлений граждан о предполагаемых преступлениях. В этом числе могут быть и ошибочные заявления граждан (они могут не знать действительной квалификации совершенных против них правонарушений). В число учтенных заявлений граждан не входят сведения о преступлениях, поступающие из иных источников (контрольных органов, прессы и т. д.). По данным изучения латентной преступности в НИИ Прокуратуры и ВНИИ МВД у нас в год совершается до 25 млн.  преступлений. Привлечено лиц к уголовной ответственности в рассматриваемом году – 1,2 млн. (в том числе необоснованно – 31,6 тыс.); осуждено – 914,5 тыс., что составляет 3,6 % от расчетных реально совершенных деяний. Избежали уголовной ответственности по различным причинам около 95 % правонарушителей. Вот и вся криминологическая эффективность.

      В других странах положение не лучше. В самой богатой стране – США – по данным официального сборника «Crime in the United States» за эти 45–50 лет (два поколения людей) только по 8 видам было зарегистрировано более 600 млн. серьезных преступлений при населении в среднем около 450–460 млн. человек. А в федеральном уголовном законодательстве (раздел 18 Свода законов США), уголовных кодексах штатов предусмотрено около 250–300 составов деяний.

       Заслуживает внимания и еще один обобщающий показатель. Отношение общего числа осужденных в СССР (27,5 млн.) к общему числу учтенных преступлений (43,5 млн.) за 1961–1991 гг. составило 63,2 %., а в России за 1992–2007 гг. – 33,0 %. За предыдущие 1923–1960 гг. общее число официально осужденных оценивается в 45–50 млн. человек. По неполным данным только в Российской Федерации было осуждено за 1923–1953 гг. более 41 млн. человек. 

    К концу существования СССР за 1961–1991 гг. уровни преступности, числа выявленных правонарушителей и осужденных существенно разошлись. Условно принимая процент выявленных правонарушителей и осужденных за некие индикаторы социально-правового контроля над преступностью, можно сказать, что он снизился более чем в три раза. И это произошло в стране с традиционно жестким контролем над поведением, деятельностью и даже мыслями людей. Именно в этот период серьезного ослабления государственности в условиях идеологического и нравственного безвременья и началась обвальная криминализация практически всех общественных отношений.

     Расхождение «кривых» преступности и судимости, как их ни рассматривать, создает впечатление, что снижение социально-правового контроля над преступностью обусловлено неадекватной судебной деятельностью. Эта версия активно поддерживалась следственными органами и даже некоторыми СМИ. Судей обвиняли в завышенной требовательности к доказательствам вины, в уклонении от рассмотрения сложных уголовных дел, в необоснованном возвращении их на дополнительное расследование, в мягкости выносимых приговоров, в оправдании опасных преступников и т. д. Такие факты были. Тем не менее, уголовно-правовой контроль преступности в СССР в эти годы был ослаблен, главным образом, не на стадии судебных решений, а на этапе предварительного следствия и дознания. Данный вывод подтверждается фактическими данными. Они показывают, что основное снижение в системе уголовно-правового контроля преступности во время так называемой перестройки претерпели раскрываемость преступлений, выявляемость правонарушителей, привлечение к уголовной ответственности виновных с одновременным ростом освобождения их от нее.

      Таким образом, в конце 80-х годов главным образом в связи с существенным ухудшением работы органов предварительного расследования три правонарушителя из четырех (только по учтенным преступлениям) не несли судебной ответственности. И это связано с очень низкой эффективностью милиции. Некоторые исследователи склонны объяснять это недостатком милицейских кадров. Однако численность полиции (милиции) в расчете на 1000 человек населения в России больше, чем в других странах, в пять раз. В России на 1000 человек населения приходится 9,7 сотрудников милиции, в Украине – 8,4, в Израиле – 3,5, в США – 2,7, в Великобритании – 2,3, во Франции – 2,0, а в Японии – 1,9, т. е. в 5 раз меньше. Во всех этих странах, кроме Японии, преступность в расчете на 100 тыс. населения в несколько раз больше, чем в России, а полицейских в несколько раз меньше, чем в России. Таким образом, проблема у нас не в недостатке милицейских кадров, а в их неподготовленности и низкой эффективности работы.

      «Доля» выявленных правонарушителей и осужденных в «структуре» учтенной преступности в нашей стране в последние годы достигла за всю предшествующую историю своего минимума. Контроль над преступностью переживает в эти годы самый настоящий кризис. Кризис поразил всю систему уголовной юстиции России, милицию, прокуратуру, суд. Это признается высшей властью, криминологами и населением.

       III. ОСОБЕННОСТИ СОВРЕМЕННОЙ РОССИЙСКОЙ ПРЕСТУПНОСТИ

       Вывод о том, что между тенденциями преступности и социально-экономического развития в мире в целом и в отдельно взятой стране нет скорых, жестких, однозначных и прямых корреляций, очень важен для понимания сложной причинности в криминологии в современных условиях.

     Вопрос окончательно запутывается, если реальные криминогенные процессы в обществе и фактический контроль преступности никак, ни с чем и ни кем не соотносятся и не согласовываются. В связи с этим на законодательном и управленческом уровнях они нередко формируются не только и не столько в интересах безопасности народа, общества и государства, сколько для демонстрации демократизма, а также по законам «купли-продажи», теневого лоббизма, корпоративной выгоды, личностного должностного (депутатского) самоутверждения.

      Конкретные реалии российской преступности и борьбы с ней имеют ряд характерных криминологически неблагоприятных особенностей.

       Во-первых, в стране идет социально-психологический процесс интенсивного привыкания населения к растущей преступности, в том числе и к ее относительно новым и особо опасным формам – организованной, террористической и коррупционной. Два десятка лет тому назад череда организованного кровавого терроризма, массовых захватов заложников, работорговли, непрекращающихся публичных заказных убийств, многомиллионных мошенничеств и открытая беспрецедентная и циничная коррумпированность высших государственных должностных лиц глубоко шокировали бы россиян. Ныне они видят это почти ежедневно и принимают как данность. Вспышки возмущения в СМИ по резонансным преступлениям мимолетны, без серьезных выводов и уж тем более без реальных мер-последствий. Преступность приводит в негодование многих только тогда, когда они оказываются потерпевшими. Осознание обыденности криминала порождает безысходность и понимание бесполезности борьбы с ним.

        Более того, значительное число людей воспринимают криминальный путь решения жизненных проблем как почти нормальный. Иначе не выжить, – убеждены они. На эту позицию прямо или косвенно становятся даже некоторые представители власти. Всем думающим людям понятно, что без преодоления криминала полноценные реформы в стране неосуществимы. Поставленные руководством страны серьезные задачи (программы) не будут выполнены, если не будет эффективной борьбы с криминалом. Мы имеем в виду не уличную общеуголовную преступность, пускай даже опасную, а институциональную экономическую, организованную, коррупционную, поскольку ныне даже самые кровавые преступления (как бы цинично это ни звучало) являются всего лишь «пеной» на этой преступности. Но о борьбе с ней (кроме терроризма) в последние годы говорилось очень мало. Отрицательное влияние преступности недооценивается и властями, и обществом.

      Таким образом, защита народа от различных форм преступности, судя по всему, не входит в актуальную политику властей. Причин может быть несколько: желание выглядеть либеральными, правовое бессилие, отсутствие политической воли, «боязнь, что ничего не получится», и привыкание к преступности. Последний фактор наиболее понятный и самый разрушительный. Привыкание к преступности деморализует и народ, и власть, снижает реальные возможности противодействия криминалу.

       Во-вторых, в виртуальном кино-телемире, прессе, а сейчас и в интернет-мире непрерывно идущих криминальных картин, шоу-представлений и журналистских изысков показывается и рассказывается то же и даже страшнее того, что существует в реальной действительности, и это вызывает у раскрепостившегося народа массовый интерес. Популярность бандитских боевиков, «мокрухи», «чернухи» и «порнухи» стоит на одном из первых мест. И этому есть некоторое социально-психологическое объяснение. Американский писатель Джон Стейнбек в «Путешествии с Чарли в поисках Америки» пишет, что мы любим добродетель, но нас больше интересует не честный бухгалтер, верная жена или серьезный ученый, а бродяга, шарлатан, растратчик, преступник, бандит и т. д.

       А.И.Герцен писал Георгу Гервегу: «У меня сжимается сердце при виде того, что происходит вокруг изо дня в день… Homo sapiens – лишь озорная выдумка Линнея!».  Может быть, поэтому великая литература и высокое искусство прошлого пытались из homo homini lupus est (человек человеку – волк) и homo homini monstrum (человек человеку – чудовище) формировать homo novus (человек новый) и homo sapiens (человек разумный). Но в наш безумный век они об этом забыли.

      Современные пресса, кино, телевидение, попса и набирающий огромное влияние Интернет умышленно или по неведению пытаются (особенно в России) вернуть человека к примитивному исходному состоянию. А поскольку это может быть близко к его исходной природе, он к этому тянется. Аудитория такого интереса огромна. Основным же критерием успешности кино и телевидения являются не ближайшие и отдаленные криминальные и аморальные разрушительные последствия, а рейтинг, а с ним прибыль, сверхприбыль, «чистоган». «Самый кассовый фильм» – высший критерий современного киноискусства, а он прямо и непосредственно зависит от уровня «балдения» систематически зомбируемых масс.

        «Российская газета» в статье под заголовком «Назад, в Средневековье!» жалуется: «Когда эфир заполняют сплошные боевики, страшилки, сериалы, реальные шоу,… так и хочется призвать на помощь матушку-природу, чтоб она пощадила нас, грешных, и вразумила не портить человеческий разум некоторыми зрелищами». В нашей стране в последние десятилетия «все разрешено, что не запрещено», а запреты считаются возвратом к тоталитаризму. Круг замыкается.

        Таким образом, и объект, и субъект легко находят себя в этом порочном круге. А российские власти, несмотря на требования истинной отечественной интеллигенции и положительный опыт в этом деле многих европейских стран, боясь упреков в ущемлении «свободы криминала», практически бездействуют. Лишь в последнее время робко стали вырабатываться нравственные антикриминогенные нормы сообществами самих журналистов, кинематографистов и телевизионщиков. Но криминальная «зараза» уже укоренилась в сознании и даже в подсознании нынешних поколений, и одними увещеваниями ее не остановить. Привыкание и интерес к криминалу, особенно среди подростков и молодежи, – очень опасные и долгосрочные социально-психологические криминогенные тенденции.

       В-третьих, доминирующая мотивация различных видов преступного поведения утилитарна: корысть, различные формы личной выгоды, власть, месть, секс и т. д. Суть побуждений не изменилась с библейских времен, только чрезвычайно упростилась и усилилась. Согласно предсказаниям французского историка Эрнеста Ренана, сделанным более ста лет тому назад, тенденция предстоящей эпохи будет стремиться к тому, «чтобы заместить во всем моральные двигатели материальными».  И если этими мотивами руководствуются бизнесмены от культуры, то было бы наивно ждать иного от преступников. Удельный вес корысти в преступном поведении достигает апогея – 80–90 и более процентов. Процесс «окорыствования» общественных (экономических, социальных, политических, правовых и зрительских) отношений интенсивно продолжается. Корыстолюбие, дикость и примитивность человеческого поведения еще в большей мере, чем в прошлые века, становятся нормой бытия в нашу претендующую на цивилизованность эпоху. Надежды человечества на то, что прогресс, основанный на научно-техническом, демократическом, социальном и экономическом развитии, приведет к облагораживанию человеческой мотивации, практически не оправдываются. В нашей стране этот процесс стал лавинообразным.

        И это не только криминологические российские предположения. Автор «Всемирной истории» П.Фрай пишет в своем предисловии: «Из всех живых существ только человеку дано воздействовать на окружающую среду и осмысливать собственное развитие. Много ли он достиг? Исследования космоса и расщепление атома не уничтожили рабство, нищету и расовую дискриминацию. Потребовались тысячелетия войн и революций, чтобы люди, наконец, стали искать мирные способы решения конфликтов. Грядущие поколения найдут путь к миру и согласию. Но прежде стоит внимательно изучить прошлое, чтобы понять, почему это не удалось человечеству раньше».  Удастся ли это будущим поколениям?

      В-четвертых, за прошедшее столетие преступность в среднем увеличилась на порядок. Аналогичная тенденция отмечается и в нашей стране. Ежегодно в мире совершается до 450–500 млн. преступлений на 6 млрд. населения. Это около 8 тыс. деяний на 100 тыс. населения. Реальная преступность, по меньшей мере, вдвое выше. В некоторых мегаполисах европейских стран уже ныне регистрируется до 16 и более тыс. преступлений на 100 тыс. населения. Латентная (незаявленная, неучтенная, неустановленная) преступность даже в самых организованных обществах соотносима с регистрируемой или превышает ее. В нашей стране она оценивается отношением 1:5, т. е. на одно учтенное деяние 4–5 реально совершаемых преступлений остаются латентными, а следовательно, и безнаказанными. Но и учтенное преступление не означает, что за его совершение последует наказание. Преступление может быть не раскрыто, виновность лица не доказана, или виновное лицо по различным основаниям (законным и не законным) не наказано. В этом случае удельный вес безнаказанности в структуре реальной преступности может достигать 90 %. Безнаказанность поощряет преступность.

       Безнаказанность лиц за совершение преступлений, начиная от бомжей и заканчивая правителями страны, по объективным (не заявили, не раскрыли, не доказали) и волюнтаристским субъективным (не зарегистрировали, не расследовали, освободили от ответственности или наказания, прикрыли дело по указанию свыше и т. д.) причинам – одна из характерных черт нашей действительности. Речь идет не о жажде жестокости наказания, а о его объективно возможной неотвратимости. Ш.Монтескье заметил: «Закон должен быть похож на смерть, которая никого не щадит». В буквальном смысле это, конечно, наивный максимализм. А вот если закон для всех один, и он в этом плане не щадит ни сильного, ни слабого, ни богатого, ни бедного, ни рядового, ни начальника, то это чрезвычайно важно, но в нашей стране, где господствуют выборочная уголовная ответственность и еще более выборочное уголовное наказание, данный принцип пока не осуществим. И это сильнодействующая причина для мотивации все новых и новых преступлений.

       В-пятых, наряду с фактическим ростом преступности идет непрерывный процесс криминализации (возведения в ранг преступления) все новых и новых видов общественно опасного поведения. За время действия четырех уголовных кодексов в России было криминализировано более 300 новых видов и декриминализировано около 100. За 14 лет действия УК РФ 1996 г. более чем 80 федеральными законами в него внесено около 900 изменений и дополнений (многие из которых юридически порочны), а предложения к расширению нового УК идут непрерывным потоком. Введено около 30 новых статей. Законодательная деятельность не обеспечена серьезными научными исследованиями, законопроекты не проходят криминологической экспертизы (на криминогенность), непрерывные и противоречивые изменения и дополнения законодательства, на основе которого осуществляется борьба с преступностью, не имеют продуманного концептуального подхода. Многие депутаты и другие субъекты законодательной инициативы вносят десятки законопроектов, не согласованных между собой. И никакой попытки их интегрировать не предпринимается.

         Процесс адаптации уголовного законодательства к меняющейся криминологической обстановке, если она научно обоснована и юридически проработана, а не исходит из ситуационных интересов криминальных кругов, – естественен. Но даже и при такой оговорке это требует серьезного криминологического осмысления. Ныне в сферу преступных часто зачисляются слабо значимые угрозы и исключаются особо значимые. В этих условиях государственным органам не под силу взять под контроль беспредельно расширяющуюся сферу уголовно наказуемого поведения. В данном случае вряд ли можно оспорить слова Цицерона: «Законы должны искоренять пороки и насаждать добродетели» или древнекитайского философа Лао-Цзы: «Когда множатся законы и приказы, растет число воров и разбойников» (III век до н. э.) и Ж.-Ж. Руссо: «Чем больше размножаете вы законы, тем презреннее вы их делаете» (XVIII век). Эти давние прогностические констатации очень точно отражают положение дел с уголовным законодательством и с законотворческой деятельностью в России. Расширяющаяся безнаказанность связана и с этой особенностью.

       В-шестых, процесс интенсивной криминализации новых деяний, совершаемых простыми людьми часто от безысходности, отрицательно коррелирует с не менее интенсивным торможением возведения в ранг преступлений общественно опасных деяний, совершаемых политической, экономической и правящей элитой, в связи с полной безнаказанностью. Например, единичные случаи экстремистских действий так называемых «скинхедов» и других групп социально брошенной молодежи в 2002 г. напугали имущих власть и собственность и побудили их в спешном порядке принять слабо проработанный, а в ряде положений и порочный Федеральный закон «О противодействии экстремисткой деятельности» от 25 июля 2002 г. (уголовно-правовая составляющая этого закона расширялась в 2006 и в 2007 гг.), хотя прежнее законодательство позволяло относительно успешно контролировать и экстремистские, и вандалистские, и хулиганские проявления. Не вызывают особых сомнений оперативные действия властей упредить развитие экстремизма, для которого в стране есть социальная база. Наряду с расшире-нием и ужесточением уголовной ответственности за экстремизм следовало бы по всем канонам криминологии попытаться минимизировать заброшенность молоде-жи, сократить социальную базу для экстремистских выступлений. Но этого-то и не происходит. Наоборот, есть требования большей жестокости уголовных наказаний.

       Элитарные круги с криминальным прошлым, пытаясь защитить себя от возможного экстремизма, в число мотивов его совершения включили не только традиционную расовую, национальную и религиозную ненависть (вражду), но и идеологическую, политическую и особо выделенную социальную (определенная социальная группа выделена особо). Такого открытого законодательного цинизма по уголовно-правовой защите интересов олигархии, ее идеологии и политики нельзя найти ни в одном уголовном кодексе Западной Европы. Подобной политизации не было даже в идеологизированных уголовных кодексах тоталитарного СССР.

      В действительности в стране несколько миллионов подростков и молодых людей, выброшенных из нормальной жизни и готовых в том числе на совершение преступлений различной направленности в целях выживания. Судебная практика свидетельствует о другом, но это правозащитников не волнует. В самый пиковый 2003 год (после введения соответствующих статей в действие) в России было зарегистрировано 157 деяний экстремистской направленности (0,006 % в структуре только учтенной преступности). В 2007 г. зарегистрировали 356 случаев, преступность которых была доказана лишь в 28,4 %. Основания для реального осуждения имели единицы. И это, видимо, дает некоторым основания кричать, что в России наступает фашизм. А власти разрушают Департамент борьбы с организованной преступностью, которая в высоких кругах держит общество за горло, и создают Департамент борьбы с экстремизмом.

        В-седьмых, интенсивное расширение сферы уголовно-наказуемого поведения в принципе ошибочно расценивать как укрепление правопорядка. Сфера уголовно-наказуемого поведения должна быть ограничена наиболее опасными деяниями. Конкретный криминологический анализ показывает, что российская система уголовной юстиции плохо перерабатывает даже выборочно регистрируемую преступность. И если она сегодня с трудом справляется с расследованием выборочно учтенных 2,5–3 млн. преступлений (в значительной части совершенных в условиях очевидности) и около 1 млн. подсудимых, то эта система совсем рухнет под грудой около 12–15–22 млн. реально совершаемых деяний (уголовных дел), более или менее охватывающих ежегодный фактический российский криминал. Отечественные правоохранительные органы вынужденно, но целенаправленно учитывают не более четвертой–пятой части реальной преступности, выявляют менее половины виновных по зарегистрированным деяниям и доводят до суда не более одного из пяти–десяти фактических преступников. Нужны другие подходы, другие стратегии в борьбе с преступностью.  Но их, к сожалению, нет. Стратегия предупреждения преступности фактически перестала существовать в процессе перестройки и рыночных реформ, федеральные программы по усилению борьбы с преступностью, которые, хотя и формально, но принимались в 90-е годы, также прекратили свое существование. Осталась одна стратегия: опора на уголовное и административное наказание с одновременным снижением реальной борьбы с преступностью. Отечественный уголовный процесс до предела забюрокрачен. И вот когда система уголовной юстиции пришла в тупик, начали думать о сокращении и упрощении досудебного производства и повышении эффективности органов дознания и предварительного следствия. Предлагается при признании вины подозреваемым и при согласии потерпевшего не начинать предварительное следствие, а единым актом возбудить уголовное дело и направить его в суд (американский вариант). Вносятся предложения по совершенствованию уголовно-исполнительной системы. Но ведь все эти проблемы были очевидны и 10, и 20 лет тому назад.

        В-восьмых, кто же эти пойманные преступники? По данным МВД 2005 г. в числе 1,3 млн. выявленных правонарушителей находились: 60,3 % – лица, не имеющие постоянного источника дохода, 21,7 % – совершившие преступление в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, 28,8 % – ранее совершавшие преступления, 13,8 % – женщины (идет процесс феминизации преступности), 11,6 % – несовершеннолетние и только 3,4 % совершивших преступления в составе организованных групп или преступных сообществ. Они были таковыми и пять, и десять лет назад. Подобные данные регистрируются все последние годы. Таким образом, система уголовной юстиции в основном нацелена на бедные, низшие, слабо адаптированные, алкоголизированные, деградированные и маргинальные слои населения, совершающие традиционные уголовные деяния. Они должны нести уголовную ответственность за совершенные деяния. И такая статистика при внедренной в сознание масс декларации «Все равны перед законом и судом» кого-то удовлетворяет. «Выборочная» статистика дает возможность абсолютному большинству «латентных преступников», особенно из правящей, политической и экономической элиты, чувствовать себя порядочными людьми (хотя коррупционная и иная криминальная повязанность их достигла предела). А ныне, как и в советское время, пока делается все, чтобы преступники из правящей, политической и экономической элиты попадались как можно меньше.

        В разделе XVII УПК РФ предусмотрены особенности производства по уголовным делам в отношении отдельных категорий лиц. Согласно предусмотренной в нем до предела усложненной процедуре от возможной уголовной ответственности фактически освобождены: 1) члены Совета Федерации, депутаты Государственной Думы, депутаты представительных и члены иных выборных органов вплоть до местного самоуправления; 2) судьи всех уровней; 3) аудиторы Счетной палаты, ее председатель и его заместители; 4) Уполномоченный по правам человека; 5) прекративший исполнение своих полномочий Президент РФ и кандидаты в президенты; 6) прокуроры всех уровней; 7) следователи всех уровней; 8) адвокаты; 9) члены избирательной комиссии, комиссии референдума. Такого безграничного иммунитета нет в демократических странах. Общее число «неприкасаемых» составляет более 100 тыс. человек. Но именно они во многом определяют доминирующую (если можно так сказать, официальную) нравственность в стране. Именно эта привилегия (а также большие возможности в решении своих предпринимательских дел, поскольку запреты на них существуют лишь на бумаге) влечет предприимчивых преступников в представительные органы власти. Министры и другие должностные лица федерального уровня исполнительной власти в России не имеют законного иммунитета, однако привлечение их к уголовной ответственности сопряжено с большими трудностями.

         Поэтому к уголовной ответственности привлекаются в основном те, кто совершил примитивное и очевидное деяние; кто не смог «замести следы»; не способен квалифицированно самозащищаться (кто не умеет врать); не прикрыт депутатской и иной должностной неприкосновенностью; у кого нет защиты наверху, кто плохо понимает презумпцию невиновности; у кого нет оснований блефовать, что его преследуют по политическим мотивам; у кого нет средств на известного адвоката; кто не может внести залог и выйти на свободу до суда для «заметания следов»; кто не может сфабриковать или добыть необходимый компромат на своих преследователей; кто не может просто откупиться от них и т. д. Такая практика серьезно подрывает конституционный принцип «Все равны перед законом и судом» и является особо криминогенным обстоятельством.

        В-девятых, преступления совершают и богатые, и образованные, и высокопоставленные; правящая, политическая, экономическая элита; президенты, премьер-министры, министры и губернаторы. Коэффициент поражаемости реальной преступностью элитарных групп (как отношение преступников из этих групп к общему числу лиц данных групп) не ниже (или ненамного ниже), чем самых неблагополучных слоев населения. Другой вопрос: каждый слой общества совершает «свои» преступления, образованные и высокопоставленные лица – интеллектуальные и трудно раскрываемыедеяния, а низы общества – насильственные и нередко совершаемые в условиях очевидности. Но и у тех, и других доминирует мотив корысти.

      Высокопоставленному должностному лицу ничего не надо делать самому, ему надо лишь намекнуть о своих потребностях; государственному чиновнику нет нужды совершать грабежи, он многократно может обогатиться от продажи конфиденциальной информации и т. д. А ответственность наступает по-разному. Преступления нищеты, бедности и слабо адаптированных к жизни людей легко попадают в жернова системы уголовной юстиции, а преступность власти, богатства и интеллекта почти не значится в орбите деятельности правоохранительных органов, хотя именно в этой сфере причиняется колоссальный материальный, физический и моральный вред, рушится вера в демократию, проводимые экономические и политические реформы, подрывается доверие к власти и государству. Сложилась ситуация, давно описанная в литературе: если ты украл булку хлеба – пойдешь в тюрьму, а если железную дорогу – будешь сенатором. Свою выгоду преступники от власти и бизнеса умеют находить всюду. Будучи составной частью государства, они оказались проворнее, профессиональнее, умнее, богаче и защищеннее его.

       Краткий анализ тенденций преступности дает некоторые основания судить и о возможных тенденциях борьбы с ней. Общим трендом этой борьбы является заметное снижение социально-правового контроля преступности в силу социально-правовой беспомощности перед криминалом и непродуманной гуманности к опасным российским преступникам. Это снижение в нашей стране сопровождается искусственным уменьшением числа регистрируемых деяний, проведением систематических и массовых амнистий, сокращением возможностей системы уголовной юстиции в условиях неадекватного процессуального режима и другими «показушными» обстоятельствами.

        Под святым знаменем демократии, свободы и прав человека стали решаться главным образом узко партийные и своекорыстные задачи. Достаточно вспомнить неоднократное вето на законах о борьбе с организованной преступностью, коррупцией и контроле за доходами должностных лиц под надуманным предлогом, что их применение якобы нарушает права на неприкосновенность частной жизни чиновников и их семей. Или исключение из УК конфискации, которая есть во всех УК европейских стран и в международных конвенциях, подписанных и ратифицированных нами.

      Опыт демократических западноевропейских стран, где установлен строгий государственный и гражданский контроль за соблюдением законов должностными лицами, был полностью игнорирован. Реалистический научный подход должен исходить из того, что контроль над преступностью является целью системы уголовной юстиции, а соблюдение прав личности – одним из самых важных средств его достижения. Но без контроля над преступностью, которая в нашей криминальной стране является самой грубой и крайней формой нарушения прав человека, невозможна успешная реализация защиты прав личности, хотя была провозглашена идея господства закона в жизни общества, что действительно имеет давние истоки. Еще Платон, рассматривая его роль применительно к государству, утверждал: «…Я вижу близкую гибель того государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью. Там же, где закон – владыка над правительством, а они его рабы, я усматриваю спасение государства и все блага, какие только могут даровать государствам боги».

        Для криминологии и социологии права, на основе которого организуется борьба с преступностью, более важны не идеологические догмы, а фактические криминальные реалии. Общество нуждается в непрерывном системном изучении этих реалий, их тенденций и закономерностей, которые складываются на основе существующего, пробельного или криминогенного законодательства.

        Необходим серьезный критический и продуктивный анализ существующих криминологических и правовых реалий, угроз и возможностей. Реалистичный выход из создавшегося положения лежит в гармонизации эффективности и гуманности, эффективности борьбы с интенсивно растущей преступностью и строжайшем соблюдении фундаментальных прав человека в каждой стране и в мире в целом. И в этом плане совершенствование уголовного, уголовно-процессуального и иного законодательства, на основе которого осуществляется борьба с преступностью, на базе глубокого изучения реалий и прогноза их возможного развития в ближайшем будущем является стратегической задачей юридической науки уголовно-правового цикла.

IV. КОНКРЕТНЫЙ АНАЛИЗ НЕКОТОРЫХ ТЕНДЕНЦИЙ ПРЕСТУПНОСТИ


       Тенденция снижения количества зарегистрированных преступлений со второй половины 2006 г. во время выборных компаний (в Госдуму и Президента) вряд ли адекватно отражает реальную динамику фактической преступности, что подтверждают проводимые исследования и многочисленные проверки. В этой связи закономерно полагать, что отмечаемые процессы в динамике регистрации преступлений, с одной стороны, могут быть объяснены усилением процесса укрытия преступлений от учета и регистрации, не встречавшего адекватного противодействия, с другой стороны – снижением активности сотрудников правоохранительных органов по выявлению незаявленных преступлений.

       Это утверждение подтверждается, например, стремительным изменением в 2007 г. количества субъектов Российской Федерации, на территории которых рост зарегистрированных преступлении сменился их обвальным сокращением. Так, если в январе 2007 г. количество регионов, где было отмечено сокращение зарегистрированных преступлений, составляло 13 (при том, что в 73 субъектах отмечался их рост), то затем изменения этих показателей были столь динамичны, что марте 2008 г. они стали равны друг другу, а затем количество регионов, где отмечалось снижение числа зарегистрированных преступлений, стало устойчиво возрастать, составив к концу 2007 г. 73 и 11. К концу 2008 г. это соотношение уже характеризовалось как 78 и 5. Конец 2008 г. внес некоторые изменения в соотношение таких регионов, однако после окончания отчетного периода вновь стал отмечаться рост числа субъектов Российской Федерации, на территории которых количество зарегистрированных преступлений стало сокращаться.

        По итогам первого полугодия 2010 г. рост регистрируемых преступлений отмечен в двух субъектах Российской Федерации, снижение – в 81 субъектах.  Данные статистики показывают, что на протяжении восьми месяцев текущего года в стране продолжается ежемесячное устойчивое сокращение (примерно на 12 %) в сравнении с аналогичным периодом прошлого года количества зарегистрированных преступлений, в том числе убийств, разбоев, грабежей, краж и др. видов.

      В январе–июне 2010 г. сотрудниками органов внутренних дел было рассмотрено 11,7 млн. заявлений, сообщений и иной информации о происшествиях, что на 5,1 % больше, чем за аналогичный период 2009 г. (11,1 млн.). При этом число возбужденных уголовных дел уменьшилось на 10,8 % (1094,5 тыс. в первом полугодии 2010 г. против 1226,4 тыс. за такой же период 2009 г.).

       За анализируемый период прокурорами и судами было отменено 73042 постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела с последующим его возбуждением, что на 8,2 % больше, чем за аналогичный период прошлого года (67495 постановлений). Это значит, что разного рода манипуляции, влекущие ограничения права граждан и организаций на доступ к правосудию, не только не сокращались, но и нарастали.

      О том, что устойчивое сокращение количества зарегистрированных преступлений, отмечаемое в стране на протяжении нескольких лет, не может рассматриваться как объективный процесс, свидетельствуют и иные данные, зафиксированные по итогам I полугодия 2010 г. Несмотря на устойчивое сокращение количества зарегистрированных преступлений, в стране сохраняется практика, когда в заключительные месяцы отчетных периодов отмечается рост числа регистрируемых преступлений. Это подтверждает предположение о сохранении практики корректировки показателей количества регистрируемых преступлений (рис. 2).



        Данные, приведенные на рис. 2, свидетельствуют о том, что в стране всплески регистрации преступлений устойчиво отмечаются в месяцы, когда составляются квартальные отчетные документы, после чего количество регистрируемых преступлений сокращается. При этом продолжается рост ежемесячного числа зарегистрированных заявлений и сообщений о преступлениях. Начиная с 2006 г. стали не соответствовать друг другу тенденции динамики регистрации ежемесячного числа зарегистрированных преступлений и ежемесячного числа зарегистрированных заявлений и сообщений о преступлениях и нераскрытых преступлений (см. рис. 3).

       Эти манипуляции со статистикой осуществлялись несмотря на то, что на протяжении 2007 г. ежедневно (включая выходные и праздничные дни) в органах внутренних дел страны одновременно проводилось свыше 400 проверок состояния учетно-регистрационной дисциплины, а также около 200 различных организационных мероприятий по данному вопросу и заслушиваний на аттестационных комиссиях в МВД, ГУВД, УВД, УВДТ руководителей, имеющих неблагополучное положение по учетно-регистрационной дисциплине, особенно нераскрытым преступлениям. Не меньшие усилия были приложены и в последующие годы.

      Эти анализы в совокупности со сведениями о надзорных мерах правоохранительных органов позволяют прийти к однозначному выводу, что в стране предпринимаются системные организационные усилия и существенные затраты на поддержание учетно-регистрационной дисциплины, которые, тем не менее, не вносят какого-либо позитивного перелома в ситуацию с регистрацией и учетом преступлений. В чем же причины? Одна из попыток дать ответ на этот вопрос была предпринята в ряде исследований, где было высказано предположение о влиянии на происходящую динамику количества зарегистрированных преступлений обстоятельства, которое названо «пропускной способностью», обусловленного объективными и в значительной мере субъективными причинами.

       Это подтверждается тем, что между зарегистрированными и нераскрытыми преступлениями, начиная со второй половины 2002 года, присутствует взаимосвязь (см. рис. 3). Эта взаимосвязь проявляется не только при анализе преступности в целом по стране, но и при изучении криминальной ситуации применительно к отдельным составам преступлений, например, к кражам, являющимся наиболее распространенным видом преступления, что отражено на рис. 4.



      

Аналогично выглядят графики, характеризующие динамику числа зарегистрированных и нераскрытых грабежей, разбоев и других видов преступлений. Та же тенденция присутствует при подобном анализе ситуации практически во всех субъектах Российской Федерации за 1997 г. – сентябрь 2009 г. и в целом по стране и при изучении криминальной ситуации применительно к отдельным составам преступлений, например, к кражам, являющимся наиболее распространенным видом преступлений.



       

Наличие подобного соответствия, по нашему мнению, является не случайностью, а криминологической закономерностью, сформировавшейся после введения в действие УПК РФ. При этом расстояние (своеобразный «коридор») между кривыми, характеризующими динамику зарегистрированных и нераскрытых преступлений, следует, по нашему мнению, понимать как показатель «пропускной возможности» правоохранительной системы реагировать на совершенные преступления того или иного вида или же на все преступления.

      Из приведенных данных можно сделать выводы:
– во-первых, в настоящее время правоохранительные органы при нынешнем имеющемся у них ресурсном обеспечении достигли максимально допустимого для них уровня нагрузки на личный состав;
– во-вторых, процесс укрытия от учета сообщений о преступлениях следует также рассматривать как своеобразную «защитную реакцию» правоохранительной системы, когда обязанность полного учета и реагирования на все поступающие сообщения входит в противоречие с реальными возможностями исполнителей выполнить процедуры, установленные действующим законодательством.

      Вместе с тем, есть данные, которые свидетельствуют о том, что приведенные выше факторы, которые следует рассматривать как субъективные, не могут рассматриваться как единственные оказывающие влияние на формирование итоговых показателей зарегистрированных преступлений, поскольку только их присутствие не объясняет некоторые иные процессы, присущие динамике изменения количества зарегистрированных преступлений. Это дает право выдвинуть гипотезу о том, что в основе отмечаемой динамики преступлений лежат не только субъективные факторы, но и объективные закономерности, ее детерминирующие, связанные с иными, пока еще не познанными факторами (социальными или природными, биологическими, техногенными и др.).

        Но было бы большой ошибкой ограничиться данными выводами, оправдывающими исторически привычную необъективную уголовную статистику. Главная причина связана с низкой эффективностью работы всех правоохранительных органов и органов прокуратуры как координирующего и надзорного органа, который по непонятным причинам не принадлежит ни к одной ветви власти (законодательной, исполнительной, судебной), слабой профессиональной подготовкой, исторически привычной склонностью к регулированию статистики в своих интересах, нет единого подхода к этому важному институту и т. д. Тем не менее, совокупность годовых показателей преступности, исходя из закона больших чисел, «пробивает себе дорогу через массу случайностей», представляя собой объективность, в проявлениях которой присутствуют закономерности, т. е. она в определенной мере является репрезентативной.

       Нами представлена динамика количества преступлений, зарегистрированных на территории Российской Федерации за период с 1971 по 2008 г. Несмотря на внешнюю хаотичность кривой, прослеживаются определенные закономерности в виде общей тенденции роста преступности и цикличности подъемов и спадов (см. рис. 5).



      Эта цикличность выглядит более наглядно, если кривую разделить на отдельные участки, что позволяет не только обнаружить количество «всплесков», но и проанализировать их продолжительность, особенности их структуры, а также выявить и некоторые иные закономерности, что отражено на рисунке 6.

        

Первый «всплеск» охватывает период с 1982 по 1987 г. и приходится на период существования РСФСР, следующий – период с 1988 по 1997 г., начавшись с эпохой «перестройки», вызвавшей рост криминализации населения, окончание которого совпадает с введением в действие УК РФ, третий «всплеск» продолжался 5 лет (с 1997 по середину 2002 г.), окончание его по времени совпадает с введением УПК РФ. Четвертый «всплеск», как можно полагать, представлен только частично, обрываясь с окончанием статистического наблюдения в 2008 г.

        Из представленного графика можно сделать несколько выводов, в том числе обосновывающих возможность расчета прогноза развития динамики зарегистрированной преступности в стране.
Во-первых, нынешнее сокращение количества зарегистрированных преступлений должно иметь какой-то объективный предел.

       При детальном рассмотрении «верхних» и «нижних» показателей числа зарегистрированных преступлений выявляется количественное сходство. Так, в 1997 и в 2002 гг. количество преступлений сокращалось до сходных показателей (2,39 и 2,53 млн. преступлений), а в 2000 и 2002 гг. возрастало до 3,0 и 2,97 млн. То же имело место в 1992 и 1994 гг. Учитывая возрастание тренда (он демонстрирует прирост в стране количества преступлений на 5 тыс. фактов ежемесячно), можно предположить, что после 2008 года нижний порог сокращения зарегистрированных преступлений достигнет показателя около 3 млн. преступлений и ниже уже не сократится, что отражено на рисунке 7.



      

Во-вторых, преступности свойствен устойчивый колебательный процесс, объективные причины которого можно объяснить лишь при глубоком анализе причинности преступности в различные периоды.

      Амплитуда колебаний количества зарегистрированных преступлений достаточно наглядна по отношению к линии тренда, причем по площадям верхние и нижние полуволны должны быть равновесны по отношению друг к другу. Это правило дает дополнительное обоснование возможности прогнозировать ситуацию с преступлениями в будущем.

      В-третьих, изменения преступности должны иметь не только лежащие на поверхности причины и условия, но и детерминироваться иными объективными глубинными факторами, вызывающими ее ритмичное «раскачивание».

      Если отмеченные процессы действительно объективны, то глубинный причинно-следственный комплекс должен сильно отличаться от того, которым мы ныне оперируем (пьянство, наркомания и т. п., так как они, в свою очередь, сами являются следствием глубинного комплекса факторов). Вполне возможно, что такими глубинными регуляторами выступают какие-то иные цикличные процессы.

      В-четвертых, перед очередным ростом количества зарегистрированных преступлений наблюдаются определенные «площадки разгона».

      Представляет определенный интерес наличие «площадок разгона» кривой (указаны стрелками на рис. 8), которые как бы предваряют последующий всплеск, отображая тем самым инерцию разворота вектора динамики преступности от падения к росту, после чего начинается более стремительный рост количества зарегистрированных преступлений.



         

Присутствие в линии графика таких «площадок разгона» подтверждает то, что разворот вектора движения кривой на графике происходит под воздействием какого-то противодействия, препятствующего продолжению сокращения числа зарегистрированных преступлений.

       В-пятых, каждый цикл графически напоминает контур «спины двугорбого верблюда», так как в середине каждого цикла отмечается не пик, а небольшой провал. Если рассматривать конфигурацию таких всплесков (рис. 6), то в их верхней части присутствует небольшая «статистическая яма», повторяющаяся на каждом всплеске. В этой связи ныне отмечаемое сокращение преступлений может рассматриваться как подобная кратковременная «статистическая яма», на смену которой должен прийти примерно равный по продолжительности период нарастания числа преступлений. Так ли это для нынешнего цикла, покажет будущее. Эта особенность достаточно любопытна, но пока что необъяснима. Не ясно, почему должен существовать подобный провал, а не всплеск в форме пика, как и неизвестно, будет ли он также присутствовать в будущем.

       В-шестых, особенности динамики общего числа зарегистрированных преступлений в той или иной мере присущи динамике отдельных видов преступлений. Кражи всех видов являются самым распространенным видом преступлений, в связи с чем характер раскачивания кривой, характеризующей динамику числа зарегистрированных краж (рис. 9), объективно соответствует изменениям динамики общего числа зарегистрированных преступлений.



      

В-седьмых, несмотря на колебания итогового показателя количества ежегодно регистрируемых преступлений, линия тренда начиная с советского периода демонстрирует устойчивый рост.

     Использование параболы для построения линии тренда у интервала с 1971 по 2008 г. (рис. 11) позволяет получить более тонкую характеристику усредненной динамики количества зарегистрированных преступлений в сравнении с линейным трендом, так как выявляет тенденцию изменения линии тренда. Казалось бы, несмотря на очевидность роста тренда, причины этой тенденции в полной мере не ясны, тем более что численность населения в России по сравнению с РСФСР существенно уменьшилась. Хотя тенденция роста количества зарегистрированных преступлений отмечается не только в России, это мировое явление.



        

Продлив параболу тренда, имеющую явную тенденцию к возрастанию крутизны, можно предположить, что в недалеком будущем нас ждет стремительный рост зарегистрированной преступности, подобный вывод вытекает из представленного графика. Если задать вопрос о причинах отмеченной тенденции тренда, то наиболее вероятный вариант ответа – рост криминальной активности населения современной России. Однако, по нашему мнению, помимо этого существуют какие-то более глубинные объективные факторы, влияющие на подобную динамику, поскольку тренд отмечает устойчивую тенденцию роста даже в далекий советский период, когда число зарегистрированных преступлений почти официально искусственно «подрезалось» до минимума, в результате чего их число фактически совпадало с линией тренда, но изменить его направленность даже в советское время не смогли никакие указания сверху.

      В-восьмых, наличие в динамике преступности объективных закономерностей ее изменения дает основание для прогнозирования ее динамики.

     Признав допустимой гипотезу о наличии объективных закономерностей в динамике преступности, можно спрогнозировать количественные показатели преступлений на перспективу, что отражено на рисунке 11.



      

      Принимая предположение, что нынешнее сокращение количества зарегистрированных преступлений представляет собой «провал» между первым и вторым «горбами» очередного всплеска синусоиды, характеризующей динамику преступлений, следует предположить, что в минимуме количество зарегистрированных преступлений примерно к концу 2009 г. достигнет отметки около 3 млн. После этого можно ожидать начала роста количества зарегистрированных преступлений, число которых примерно к 2012–2013 гг. достигнет около 4 млн., после чего последует этап двух–трехлетнего сокращения до 2,8–3,0 млн. преступлений, на смену которому вновь придет этап роста, в процессе чего к 2020 г. регистрация преступлений достигнет отметки 4,5 млн. зарегистрированных фактов.

       В-девятых, устойчивость возрастания тренда динамики зарегистрированных преступлений свидетельствует о сокращении у граждан страха перед уголовной репрессией.

     Устойчивый рост количества зарегистрированных преступлений на фоне сокращения численности населения Российской Федерации свидетельствует о снижении страха перед уголовной репрессией. Рост преступности за рубежом свидетельствует об универсальности этого явления.

      В условиях рыночной экономики, когда для россиян обогащение стало целью номер один, а законодатель постоянно принимает усилия по смягчению последствий от совершения ими преступлений (декриминализируя часть из противоправных деяний, сокращая вероятность лишиться свободы за содеянное преступлений и т. д.), уголовное наказание перестает выполнять роль кары, наступление которой должно вызывать опасения у населения и сдерживать их противоправное поведение.

     При сохранении устойчивости подобной тенденции можно предположить, что репрессивный фактор воздействия норм уголовного права в дальнейшем будет постепенно сокращаться.

     В-десятых, поскольку зарегистрированные преступления представляют собой только лишь «видимую часть» всех совершенных преступлений, правомерно допустить, что и на латентную часть преступности должны оказывать влияние те же самые закономерности, отмечаемые при анализе зарегистрированной преступности.

       Поскольку закон больших чисел является универсальным, правомерно полагать, что кривая, характеризующая динамику всей преступности, должна напоминать кривую, характеризующую динамику зарегистрированной преступности. Между показателями, характеризующими все совершенные преступления, и зарегистрированными деяниями должны существовать определенные соответствия, которые могут быть представлены в виде «коэффициентов латентности» как для всех преступлений в целом, так и для отдельных их видов.

V. ВЫВОДЫ

       К сожалению, конкретный криминологический анализ базируется лишь на данных учтенной преступности, не касаясь глубинных социальных, экономических, политических, демографических, психологических, организационных и иных причин преступности. Обращение к ним и изучение корреляции между теми или иными причинами преступности могло бы помочь выявить более убедительно причины синусоидных колебаний преступности и ее неуклонного роста. Однако динамическое изучение преступности в тесной связи с изменениями ее причинной базы представляет собой огромную сложность. В отечественной и мировой криминологии пока нет бесспорных и точных данных о содержании, структуре и динамике причинного криминогенного комплекса, который в целом, как и его отдельные причины, можно было бы математически выразить в параллельных рядах с уровнем преступности и установить более или менее убедительные корреляционные взаимосвязи.

       Медленно, но все же идет изучение взаимосвязей преступности с теми или иными причинами, поскольку идет процесс криминологической математизации, ибо только на математической, статистической и социологической основе можно будет приблизиться к изучению этих важных проблем. А то, что многочисленные объективные и субъективные причины могут существенно определять синусоидную кривую преступности, не вызывает никаких сомнений. Динамику преступности и ее отдельных видов, например, можно проследить во времени во взаимосвязи со многими известными причинами. Возьмем простейшее соотношение: уровень преступности в связи с тем или иным министром внутренних дел или генеральным прокурором. В других странах изучение данной парной корреляции вряд ли что-либо даст, а в нашей стране эта простейшая корреляция вскрывает историческую суть нашей «управленческой культуры» в правоохранительных органах и органах прокуратуры.

      Например, анализ зарегистрированных преступлений в СССР и России за последние сорок лет показал, что каждый министр внутренних дел в год вступления в должность «пытался» объективировать регистрацию преступлений (преступность росла), но на следующий год политика менялась, поскольку рост преступности нельзя оправдать плохой работой предшествующего министра. Необходимо было отвечать самому, поэтому надо было демонстрировать «свои возможности», и он прилагал максимум усилий по ложному сокращению преступности в год. Вы справедливо зададите вопрос: а где прокурорский надзор, где координационное начало? Почему произошло резкое сокращение преступности, каковы его причины? Можно с уверенностью сказать, что некоторые волны преступности в предшествующем анализе как раз и совпадают со сменой министров внутренних дел  (см. табл. 2).




       

        Трудности наши, к сожалению, состоят в том, что власти не заинтересованы в получении объективной информации, особенно негативной. Она до сих пор недоступна исследователям. В 2008 г., например, было предпринято решение о получении некоторых данных для оценки эффективности деятельности правоохранительных органов. Были посланы запросы первым лицам всех правоохранительных и судебных органов от ИГП РАН. Институт государства и права запросил данные о штатной численности правоохранителей и о бюджете за 2003–2007 гг. Общий результат запросов – нулевой. Некоторые ведомства вообще не ответили на запрос, отдельные дали отрывочные данные. Никакой расчет по полученным данным не возможен. А самое главное, в изучении реальной эффективности борьбы с преступностью и ее цены никто не заинтересован. Тем более это касается бюджета, численности «родных» кадров и того, что ими реально делается. Запрашиваемые данные о преступности и нарушениях прав человека, согласно закону о государственной тайне, не могут быть засекречены. Кто дал право руководителям этих ведомств, которые существуют для соблюдения законов, попирать их требования и пренебрежительно относится к объективно необходимым научным запросам института РАН? Вспомним, как открыто и честно высказался министр внутренних дел Д.Бланкет о беспрецедентном росте преступности в Великобритании, выявленном при опросе граждан. Он был озабочен фактическими криминологическими реалиями и соблюдением прав граждан. В УК РФ есть ст. 140 – отказ от представления гражданину информации. В данном случае информация запрашивалась не гражданином, а Институтом государства и права РАН.

       Ныне, например, власти очень озабочены сокращением числа заключенных. В связи с этим предпринимаются многочисленные попытки добиться уменьшения числа сидельцев, но не путем глубокого изучения причин и условий преступности, а путем манипуляции с уголовным, уголовно-процессуальным и уголовно-исполнительным законодательством.

        Если бы действительные последствия реальной (а не фальшиво регистрируемой) преступности удалось, хотя бы в приближенном виде, но более или менее полно криминализировать, зарегистрировать, доказать, исчислить, а затем в меру сил и возможностей ее минимизировать (поскольку ее «искоренить», «ликвидировать», а сейчас появилось новое слово – «подавить», невозможно), человечество жило бы в относительно достойных условиях. Ведь при всем недостатке и уменьшении средств существования на земле их пока вполне хватает для нормального потребления землян. Но человечество неисправимо извращено свободой социального неравенства: одни ставят золотые унитазы в своих туалетах, а другие не имеют нормальной воды для существования. Поэтому, к великому сожалению, социально врожденная преступность не только не уменьшается, а неуклонно растет, расширяет сферу своей деятельности, интенсивно совершенствуется, используя все достижения науки и техники. Она проникает во все возможные щели социального организма, паразитируя на экономическом росте и на экономическом кризисе, на экономической свободе и ее свертывании; на расширении демократии и внедрении автократии; на мире и на войне; на укреплении безопасности и ее снижении; на предупреждении разрушительных природных явлений и стихийных катаклизмов; на правовой зарегулированности и правовом вакууме, на аномии и правовом нигилизме.

       Более того, перечень лишь некоторых этапов открытия и обнародования криминальной информации в нашей стране показывает, как болезненно проходит данный процесс. И это при том условии, что человечество за почти неполных двести лет стало осваивать социальную значимость криминальной статистики как наиболее показательного индикатора общественного здоровья. И «как бы ни выглядели сухо эти выстроенные тесными колонками в официально напечатанном документе цифры, – писал К.Маркс о показателях преступности, – они в действительности дают больше ценного материала для истории… нежели тома, полные риторической чепухи и политической болтовни».

      И с этим трудно не согласиться.

     И последнее, статистический закон в этом случае реализуется как внутренняя тенденция, прокладывающая себе путь сквозь массу случайностей и проявляющая себя в них как средняя величина многочисленных случайных отклонений. Поэтому годовые уровни учтенной преступности, неполно отражающие текущие криминалистические реалии, взятые за много лет, адекватно передают основные тенденции и закономерности ее динамики и распределения, основные тенденции и закономерности нравственного здоровья общества. А это важнее сиюминутной полноты данных. Поэтому и сегодня прав К.Маркс: «Преступления, взятые в большом масштабе, обнаруживают по своему числу и своей классификации такую же закономерность, как явления природы…».

        Данные проблемы отечественной преступности являются зеркалом, в котором мы можем более или менее объективно видеть, как функционирует наше общество. Она в настоящее время становится одним из решающих факторов при оценке качества нашей жизни



Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

Blischenko 2017


ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика