Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

Content of journals

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Убийство как преступление по обычному праву русских крестьян
Научные статьи
02.07.12 14:48

вернуться



 
ЕврАзЮж № 6 (49) 2012
Теория и история государства и права
Безгин В.Б.
Убийство как преступление по обычному праву русских крестьян
Дан анализ восприятия русскими крестьянами убийства и трактовка этого преступления на основе норм обычного права. Изучено отношение жителей русского села к различным видам убийств. Установлена степень ответственности за преступления в зависимости от мотивов и обстоятельств. Выяснены особенности убийств, совершенных крестьянами. Установлены причины и характер убийств на почве религиозных предрассудков и сельских суеверий.

     Серьезной проблемой современной России является рост числа тяжких преступлений, в том числе убийств. Это вызывает закономерную тревогу в обществе, когда граждане не уверены в личной безопасности. Наряду с совершенствованием уголовного законодательства основной формой профилактики тяжких преступлений выступает правовое просвещение граждан. Важно сформировать в общественном сознании неприемлемость посягательства на жизнь человека. В этом плане полезно осуществить научное осмысление восприятия и оценку убийства обыденным право-сознанием, выяснить, в какой мере положения закона совпадали (или не совпадали) с правовыми воззрениями основной массы населения дореволюционной России, крестьянства.

     Самым тяжким преступлением в русском селе, наряду с конокрадством и поджогом, традиционно считалось убийство. Намеренно лишить человека жизни, сознательно «загубить человеческую душу» – в глазах крестьян являлось тяжким грехом и страшным преступлением, за которое должна следовать виновному особенно строгая и суровая кара.  Наличие злого умысла воспринималось жителями села как отягощающее вину обстоятельство. Предумышленное убийство, совершенное с заранее обдуманным намерением, предполагающее в субъекте присутствие хладнокровия, злой воли и решимости, признавалось крестьянами особенно преступным и совершенном при обстоятельствах, увеличивающих вину преступника.  Таким об-разом, в вопросе квалификации убийства обычно-правовые воззрения русских крестьян были практически тождественны положениям уголовного законодательства.

     Степень важности этого вида преступления в крестьянском восприятии зависела от мотива его совершения. Наиболее тяжким, в глазах жителей села, было убийство, совершенное из-за корыстных побуждений и материальных интересов. Средним – когда оно произошло во время ссоры или обоюдной драки; легким – при измене жены; извинительным – во время обороны от нападения противников и при защите, при тех же условиях, родителей, жены и детей. 

     В представлениях русских крестьян убийство по неосторожности преступлением не являлось. По обычному праву ответственность не наступала при убийствах, произошедших в результате случайного выстрела на охоте, при валке леса и т.п.  Также не считалось преступлением убийство, совершенное во время драки. Его крестьяне считали обстоятельством случайным или безнамеренным (начиная драку, не предполагают совершить убийства).  Оставались безнаказанными убийство или увечье при самозащите и охране имущества.  По убеждению вологодских крестьян, убийства при самозащите, защите своего имущества и близких преступлением не являлись и требовали лишь церковного покаяния.

    Состояние аффекта рассматривалось как обстоятельство, смягчающее вину за содеянное преступление. Поэтому лицо, совершившее убийство под влиянием гнева, в состоянии запальчивости и раздражения, из ревности, под влиянием сильного испуга и т.п., по нормам обычного права, совершает деяние хотя и преступное, но при обстоятельствах, уменьшающих его вину. 

    В отличие от уголовного закона обычное право допускало примирение с убийцами вне зависимости от мотивов преступления, но обязательно при желании родственников убитого. Получая деньги от убийцы, родственники рассуждали: «мертвого не воскресишь, а живого загнешь, и пользы никакой не получишь». Случалось, что общество, получив деньги от преступника, скрывало факт совершенного убийства от властей. Это не означало, что убийство в крестьянской среде являлось нормой, напротив, аномалией, стереотипизированным обычным правом и допускаемым общиной вариантом неправомерного поведения. 

     Убийство иноверца, по суждениям русских крестьян, было менее преступно, чем убийство своего, потому что он – нехристь, немного лучше собаки; но так как и в нем имеется образ и подобие Бога, то и лишение его жизни считается тоже греховным. По суждению жителей псковских сел: «Что жалеть нехристя. Жид, что собака».  На признание такого преступления привилегированным, т.е. менее важным и тяжким и менее наказуемым, оказывало влияние именно непринадлежность объекта преступления к «истинной вере» – православию.  Следует отметить, что убийство на почве религиозной неприязни не было характерно для русского села. Во всяком случае, нам не удалось обнаружить ни одного уголовного дела по данному виду преступления.

     Квалифицированным преступлением крестьяне считали убийство восходящего родственника (мать, отца, деда, бабку), благодетеля, усыновителя, работником – своего хозяина. Также к отягощающим вину обстоятельствам относилось убийство лиц, не имеющих возможности защитить себя от насилия, т.е. беззащитных женщин, детей, престарелых, больных, калек и т.п. Основой для квалификации здесь являлась, с одной стороны, беспомощность объекта, с другой – проявленная субъектом особая жестокость и нравственная испорченность. Вполне закономерно, что убийство беременной женщины в русской деревне признавалось квалифицированным преступлением двойным, совершенным при наличии увеличивающих вину обстоятельств.  Взгляд сельских жителей на убийство был обусловлен как нормами обычного права, так и требованиями православной этики. При всем отличии официально-го и неписанного прав, в оценке убийства как преступления закон и обычай во многом совпадали.

    Все тяжкие преступления, коим являлось убийство, в русской деревне можно квалифицировать по мотивам: из корыстных побуждений, мести, в ходе драки, на почве суеверий. Сельская преступность в части совершенных убийств имела и гендерный аспект. Мужики, осужденные за убийство, совершили преступление преимущественно с целью завладения чужим имуществом. Сельские бабы становились убийцами чаще всего под влиянием эмоциональных факторов (ревности, мести и т.п.).
Среди тяжких преступлений совершенных крестьянками, как в прочем и женщинами других сословий, большинство приходилось на детоубийство и плодоизгнание. По данным Фойницкого, за период 1876-1885 гг. женщины составляли 98,5 % осужденных за этот вид преступления. В селах этот вид преступления был распространен более широко, чем в городах. Из 7445 детоубийств, зарегистрированных в 1888-1893 гг., на города пришлось 1176, а на селения 6269 преступлений.  88,5 % осужденных за детоубийство в период 1897-1906 гг. проживали в уездах.  По данным доктора медицины В. Линдерберга, из числа женщин, обвиненных в детоубийстве, на долю крестьянок приходилось 96 %.  Таким образом, это преступление было «женским» по признаку субъекта и преимущественно «сельским» по месту его совершения.

    Уголовное законодательство дореволюционной России подвергало детоубийц суровому наказанию. В «Уложении о наказаниях» 1885 г. статьей 1451 за убийство новорожденного ребенка матерью предусматривалось наказание в качестве 10-12 лет каторги или 4-6 лет тюремного заключения. Но если женщина оставила ребенка без помощи от «стыда и страха», то наказание могло быть уменьшено до 1,5-2,5 лет тюрьмы. Ссылка на каторгу за детоубийство в Уголовном уложении 1903 г. была заменена тюремным заключение сроком от 1,5 до 6 лет.

    Оценка тяжести преступления по нормам обычного права была созвучна положениям официального законодательства. Правовой обычай русской деревни при-знавал убийство женщиной своего незаконнорожденного ребенка столь же тяжким преступлением, как и другие убийства.  По наблюдениям народоведа Е.Т. Соловьева, «на прелюбодеяние, разврат, детоубийство и изгнание плода народ смотрит как на грех, из которых детоубийство и изгнание плода считаются более тяжкими».  «Убить своего ребенка – последнее дело. И как Господь держит на земле таких людей, уж доподлинно Бог терпелив!», – говорили орловские крестьяне.

     Криминальный аборт (плодоизгнание, плодоистребление) законодательством второй половины XIX – начала ХХ вв. квалифицировался как преступление против личности. В дореволюционной России аборты были юридически запрещены. По Уложению о наказаниях 1845 г. плодоизгнание было равносильно детоубийству и каралось каторжными работами сроком от 4 до 10 лет. В первом русском Уголовном кодексе 1832 г. изгнание плода упоминается среди видов смертоубийства. Согласно статьям 1461, 1462 Уложения о наказаниях 1885 г., искусственный аборт наказывался 4-5 годами каторжных работ, лишением всех прав состояния, ссылкой в Сибирь на поселение. Уголовное Уложение 1903 г. смягчило меры ответственности за данное преступление. «Мать, виновная в умерщвлении своего плода, наказывается заключением в исправительный дом на срок не свыше 3 лет, врач — от 1,5 до 6 лет». Как тяжкий грех расценивалось плодоизгнание церковью. Согласно церковному уставу, за вытравливание плода зельем или с помощью бабки-повитухи накладывалась епитимья сроком от 5 до 15 лет.

  Плодоизгнание в представлении русских крестьян считалось тяжким грехом. Такая оценка содержится в большинстве изученных источников.  В крестьянских представлениях аборт по степени греховности приравнивался к убийству («загубили ведь душу») и влек за собой самое страшное наказание («в бездну за это пойдешь»). Девушка, совершившая убийство младенца во чреве, подвергалась большему осуждению, чем родившая без брака.

    Отношение сельского населения к этому виду преступления выражалось в том, что местные жители охотно доносили властям обо всех, ставшим им известных, случаях прекращения беременности.  В ряде сел Вологодчины за забеременевшими девушками устанавливался надзор не только со стороны их родителей, но со стороны сельского старосты, десятских и сотских.  Не меньшее осуждение в селе вызывали и те, кто осуществлял вытравливание плода. На вопрос: «Может ли бабка вы-гнать ребенка до сроку», деревенские бабы отвечали: «какая беспутевая возьмется за такое паскудное средство? Это уж прямо свою душу в ад пустить».

     Многие исследователи дореволюционного периода отмечали, что среди женских убийств большая доля приходилась на мужей. Это вполне согласуется с данными уголовной статистики. Мотивами мужеубийства становилось жестокое обращение мужа с женой, желание освободиться от супруга-деспота. Не обладая большой физической силой, женщины проявляли изобретательность. Они убивали супруга или другое ненавистное им лицо, используя камень, топор, одеяло или другие предметы, нередко во время сна, чтобы жертва не могла оказать сопротивление. По свидетельству В.М. Хвостова, к «кровавым» способам убийства женщина прибегала лишь в крайних случаях, больше отдавая предпочтение «специальным» способам нападения – обливанию серной кислотой, отравлению и другим.  Причем подобные женские преступления чаще носили не спонтанный характер, а, напротив, были тщательно спланированы. По мнению Н.В. Давыдова, женщин отличала крайне продолжительная злопамятливость, план мести она могла вынашивать в течение не-скольких лет после нанесенной обиды. 

     Наиболее распространенным приемом убийства женщин являлось отравление. По сведениям Я. Канторовича, в убийстве супруга к помощи яда прибегала каждая третья из осужденных жен, в то время как среди мужей отравителем был один из 26.  Однако в отличие от действующего законодательства, которое трактовало отравление как квалифицированное убийство, крестьяне воспринимали это преступ-ление как убийство привилегированное. Такое суждение основывалось на том, что отравитель, действуя тайно и не открыто, не проявлял дерзости и смелости или, как говорили в селе, «отчаянности».  Убийство женой мужа, как и наоборот, по обыч-ному праву и закону считалось тяжким квалифицированным преступлением, нака-зуемым строже простого убийства.

     Одним из видов сельского самосуда следует признать самочинные расправы, учиненные на почве суеверия. Во время деревенских бедствий, будь-то мор, засуха, неурожай, на сельских колдунов и ведьм указывали как на причину постигших несчастий. В результате они становились жертвой крестьянской мести. Юрист-правовед дореволюционной поры П. Обнинский убийство на почве суеверий сравнивал с гибелью человека от удара молнии. Он утверждал, что в обоих случаях причиной смерти становиться стихия, которую невозможно наказывать.  Как показывают источники, самосуды над колдунами завершались убийствами. В Самарской губернии в 1879 году был убит колдун, который пользовался на селе дурной славой. Подсудимый Перфил Табунщиков на суде чистосердечно заявил, что он убил его справедливо, потому что тот был колдуном и людей портил. В 1890 году в Рязанской губернии колдун был убит крестьянином за порчу его дочери и снохи. Только в селах одной Пензенской губернии в 1880 г. были убиты три ведьмы.

     Порой такие расправы в селе совершались публично. Показательным в этом отношении является преступление, совершенное 4 февраля 1879 г. в д. Врачевке Тихвинского уезда Новгородской губернии. В этой деревне жила солдатка Екатерина Игнатьева, которая слыла колдуньей. Несколько женщин в этом селе заболели нервными припадками и стали выкликать при этом, что их испортила Игнатьева. Крестьяне подали жалобы уряднику, но он никаких действий не произвел. Тогда местные жители заперли старуху в избу, заколотив окна и двери, подожгли крышу. В самочинной расправе принимали участие 17 крестьян, еще 300 односельчан наблюдали самосуд, не вмешиваясь в происходящее, уверенные в том, что с колдуньей по-ступили правильно. Из 17 человек, преданных суду, 14 были оправданы, а троих суд приговорил к церковному покаянию.

     Крестьяне хорошо понимали, что в этом вопросе они не могут надеяться на официальный закон, который не рассматривал колдовство как преступление. Не-удовлетворенные таким положением вещей, селяне брали инициативу в свои руки. В народных представлениях убить колдуна не считалось грехом.  Информатор Этнографического бюро из Орловского уезда А. Михеева сообщала: «Убить колдуна или сжечь его мужики даже за грех не считают. Например, жила одна старуха, которую все принимали за колдунью. Случился в деревне пожар, мужики приперли ее дверь колом, избу обложили хворостом и подожгли».  По мнению правоведа А. Левенстима, насилие над колдунами связано с народными убеждениями, что после по-боев испорченный человек выздоровеет, а если нет, значит, он ставленник нечистой силы, а такие боли не чувствовали.

    Не только жестокость, но и всякое игнорирование родственных связей было характерно для таких убийств. Убийство сыном матери, колдуньи произошло в но-ябре 1893. г. в Мышкинском уезде Тверской губернии. В Карачаевском уезде Орловской губернии крестьянин Злынев убил свою жену за то, что она его испортила; он страдал половым бессилием.  Отсутствие родственных привязанностей обусловлено тем, что по воззрениям крестьян человек, вступивший в связь с дьяволом, утратил право на любовь своих ближних, и родственные связи с ним должны быть порваны.

    Убийство ведьм и колдунов, с точки зрения русских крестьян, являлось не только не преступным, но и похвальным, потому что в этом случае убийца лишал жизни такого человека, который сделал людям много зла.  По утверждению знатока обычного права Е.И. Якушкина, «крестьяне не считали грехом убить колдуна, от тайных действий которого никто не может уберечься».  Исследуя роль обычая в уголовном законодательстве, правовед С.С. Белогриц-Котлеревский предостерегал законодателя от признания «взгляда невежественной части народа, оправдывающего убийство колдунов и колдуний для прекращения порчи и вреда, ими причиняемого, и предложений возвести его в степень привилегированного».

     Еще одним видом преступления, совершаемого на почве суеверий, было убийство в ходе совершения обряда опахивания села. К опахиванию селения прибегали в случаях эпидемий холеры, падежа скота. О бытовании этого обряда в конце XIX в. свидетельствуют наблюдения этнографов-современников. Опахивание было зафиксировано в Орловской, Рязанской, Ярославской, Тульской, Харьковской и других губерниях.

    Встречный человек во время процессии воспринимался как препятствие, могущее нарушить ход обряда, или как угроза результативности осуществляемого действия. Если процессия крестьянок во время опахивания встречала мужчину, то его считали «смертью», против которой совершался обряд, и поэтому его жестоко избивали, а порой и убивали, приговаривая: «Вот коровья смерть пришла».  Этнограф Машкин, описывая обряд опахивания в деревнях Курской губернии, отмечал, что «бабы доходят до остервенения и бросаются на все, что попадается на пути, а случайных прохожих избивают до полусмерти». 

     В обряде явно прослеживались черты языческих суеверий: «злые силы» пытались задобрить. С целью отвести беду от родного села воздействие на стихию земли дополнялось жертвоприношением — закапыванием живой кошки, собаки, сжиганием черного петуха на костре из дерна. В Орловской губернии в ходе ритуала в борозду зарывали живыми черного щенка, черную курицу, черного петуха.  Эффективным «профилактическим» средством от эпидемии считалось зарывание живого человека в землю.  Такие обрядовые убийства не расценивались крестьянами как преступление.

    Среди преступлений на сексуальной почве наибольшее распространение в русском селе имело снохачество. Следует признать, что половая близость между главой крестьянской семьи (большаком) и снохой не была явлением исключительным, а для патриархального уклада сельского быта в какой-то мере и обыденным. «Нигде, кажется, кроме России, – писал В.Д. Набоков, – нет по крайне мере того, чтобы один вид кровосмешения приобрел характер почти нормального бытового явления, получив соответствующее техническое название – снохачество».  Наблюдатели отмечали, что этот обычай был жив и в конце XIX века, причем одной из при-чин его сохранения являлся сезонный отток молодых мужчин на заработки. Хотя эта форма кровосмешения была осуждаема просвещенным обществом, крестьяне ее не считали серьезным правонарушением.  По наблюдению краеведа и этнографа А.В. Балова, в ярославских селах «снохачество или незаконное сожительство свекра со снохой — явление довольно нередкое».

      Противоестественная половая связь в крестьянской семье порой имела трагический финал. По сообщению «Донских областных ведомостей» за 1873 г., жена убила мужа, уличив его в снохачестве.  Крестьянин с. Поповка Подгоренской волости Козловского уезда Тамбовской губернии Филимон Волков убил свою жену за незаконное сожительство ее с его отцом.  Случай убийства сыном отцаснохача имел место в с. Бежаницы Псковской губернии.  В с. Чистые Бочкари Костромской губернии мать крестьянина Кочнева, находившиеся с ним в любовной связи, отравила свою сноху. Поводом к отравлению послужила ревность. Любовную связь матери и сына подтвердили на следствии их родственники.

    Таким образом, убийство в обычном праве русских крестьян считалось особо тяжким преступлением, требующим сурового наказания преступника. В то же время традиционное правосознание русских крестьян допускало внесудебные расправы над конокрадами и поджигателями, также не считало  преступлением убийство колдунов и ведьм. Традиция примирения между убийцей и семьей убитого в деревне существовала, но в изучаемый период практически не применялась. В квалификации преступления, в оценке обстоятельств смягчающих или, напротив, отягощающих ответственность за содеянное нормы обычного права и положения уголовного закона существенных расхождений не имели.


Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

Blischenko 2017


ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика