Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

В кризисе юридической науки во многом виноваты сами учёные
Интервью с доктором юридических наук, профессором, заслуженным юристом Российской Федерации Николаем Александровичем Власенко

Группа ВКонтакте

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Развитие международно-правовой доктрины о суверенитете государства
Научные статьи
28.11.12 09:16


  
Международное публичное право
Иванов И.М.
Развитие международно-правовой доктрины о суверенитете государства

Широкий выбор поставщиков, у которых можно купить коляски детские по лучшей цене. Заказать коляски детские на http://spok.ua. Детские коляски, вся подробная информация на сайте http://spok.ua 


  Суверенитет как одна из ключевых категорий политической науки и международного права переживает период переосмысления, уточнения своего значения. Сегодня у условиях глобализации происходят новые вызовы государственному суверенитету. Общий их лейтмотив: на современном этапе государство «слабеет».

  Учение о суверенитете возникло и развивается как составная часть науки о государстве и государственной власти. Сущность государственной власти (ее полноты власти)проявляется в государственном суверенитете. Он выступает как качественная характеристика государственной власти, выражая ее верховное положение по сравнению с любым другим властным институтом внутри страны и независимость вовне.

    Методологически важным при этом представляется рассмотрение эволюции государственного суверенитета и соответствующих ему идей не только во временном изменении, но и в социально-политическом, юридическом и иных срезах, под углом зрения основных направлений становления и развития государственного суверенитета в целом и его отдельных сторон.

  Суверенитет - ровесник государства и его неизменный атрибут. Начиная с XVI века, когда в Аугсбургском соглашении между императором Священной Римской Империи Карлом V и немецкими лютеранскими князьями впервые было прописано правило невмешательства в духовные дела монархов- соседей, принцип суверенности начал проникать в политическое сознание западноевропейцев, подчиняя себе не только политико-философскую мысль, но и международное право, что собственно и является основным предметом наших исследований.

   Несколько забегая вперед, отметим, что Г. Еллинек рассматривал суверенитет под углом зрения особенностей его возникновения и развития. Он не без оснований констатировал, что «суверенитет по своему историческому происхождению есть представление политическое, лишь впоследствии превратившееся в правовое». Не мыслители, чуждые жизни, замечал автор, «открыли его в своих ученых кабинетах, — его создали те великие силы, борьба которых составила содержание ряда столетий».

    Формирование доктрины суверенитета как целостного учения связывается с идеологами абсолютизма — Н. Макиавелли и Ж. Боденом. Обосновывая необходимость политического объединения феодально-раздробленной Италии под единой верховной властью монарха, Макиавелли высшим политическим интересом провозгласил «интерес государства» (raison d'etat), которому должны быть подчинены все остальные интересы, причем мыслитель не проводит четкого разграничения между государем и государством. Государь, по его мнению, обладает верховной, неотчуждаемой государственной властью, хотя сам термин «суверенитет» Макиавелли еще не употребляет.

    Международное право в качестве оправдания централизации власти в раздробленных феодализмом княжествах оказалась востребованной средневековыми философами, которые выработали принцип неприкосновенности [внутреннего] суверенитета, то есть невмешательства одного государства в дела другого. Хотя суверенитет эпохи возрождения не стал окончательным решением фундаментальных проблем «войны всех против всех», страха и насилия, он превратился в краеугольный камень системы международных отношений, установившей минимальный набор правил, регулирующих вопросы войны и мира между государствами....??? Боден Жан но все же первым термин «суверенитет» ввел в политико-правовой оборот Ж. Боден, французский политический мыслитель, теоретик естественного права, юрист. Он впервые сформулировал ставшее классическим понятие суверенитета как «постоянной и абсолютной власти государства».

  В своем главном сочинении «Шесть книг о республике» (1576) он, отрицая божественное происхождение власти монарха, обосновывал идею конституционной монархии и принцип неделимости государственного суверенитета, защищал веротерпимость.

   Таким образом, Ж. Боден, как один из родоначальников государственного суверенитета исходил из признания, хотя и с некоторыми оговорками в отношении ограничения власти государей «законами Бога или природы», о необходимости существования абсолютного суверенитета, выражающегося в установлении «абсолютной власти государей и суверенных властителей», при которой они «не подчиняются повелениям других людей», а, наоборот, сами «могут давать законы подданным и отменять, лишать силы бесполезные законы, заменяя их другими», то уже в более поздний период исследователи государственного суверенитета отказываются признавать его абсолютный характер.

     Понимая практическую невозможность установления абсолютного государственного суверенитета, уже с самого начала его родоначальник Ж. Боден и другие сторонники абсолютного суверенитета непременно оговаривались о том, что существуют определенные пределы его практического осуществления. «Абсолютная власть государей и суверенных властителей, — пояснял Ж. Боден, — никоим образом не распространяется на законы Бога и природы» . Последние являются тем пределом, до которого, со¬гласно воззрениям Ж. Бодена, может простираться абсолютный суверенитет.

  Но так же, как и Макиавелли, Боден связывал сам суверенитет с его носителем (субъектом) — монархом- сувереном, отождествляемым с государством.

    Таким образом, данное понятие, впервые введенное в политическую науку Ж. Боденом в XVI веке как «суверенитет, данный государю» для «осуществления суверенной властью справедливого управления многими семьями и тем, что находится в их общем владении»,по мере развития общества и государства постепенно эволюционировал сначала в сторону отделения от главы государства и перехода к самому государству, а затем был распространен на высшие государственные органы (например, на парламент Великобритании в конце XIX — начале XX века), на общество, точнее, народ (народный суверенитет), нацию (национальный суверенитет).

    Понятие суверенитет первоначально сохраняло связь с феодальным правом, обозначая, прежде всего власть верховного сюзерена в противоположность власти вассальных правителей. Согласно его определению, суверенитет - это абсолютная и незыблемая власть монарха в государстве. Однако Вестфальский мир 1648 года признал суверенные права за всеми европейскими государствами (включая вассалов Священной Римской империи), таким образом положив начало современной системе, в которой суверенитет предполагается необходимым атрибутом любого государства.

    Как видно, понятие суверенитета постоянно эволюционировало, развивалось, обогащалось новыми смыслами. В отечественной и зарубежной юридической литературе нет единого подхода к рассмотрению процесса становления и развития государственного суверенитета и соответственно к анализу его теории.
Обращаясь к истории становления и развития государственного суверенитета и его теории, одни авторы предлагают, например, использовать при этом своего рода количественный, а точнее, временной критерий. Суть его, в конечном счете, сводится к «расчленению» всей истории развития рассматриваемого явления и отражающих его идей на определенные временные отрезки и последовательному их изучению.

    Аналогичнуюпозицию вотношениицелесообразности и оправданности использования временного («количественного») критерия в процессе изучения истории становления и развития государственного суверенитета и отражающих его идей занимают и некоторые современные исследователи. Например, С. Грохальски считает, что, «для того чтобы внести некоторую ясность в понимание термина, мы прежде всего должны выделить три этапа формирования понятия «суверенитет»: предысторию (до XVI в.), историю (XVII—XIX вв.) и современность (XX в.)».

    Несомненные достоинства и даже преимущества данного временного, или «количественного», подхода к решению рассматриваемого вопроса заключаются в его относительной простоте и широкой доступности. Уязвимость же данной позиции состоит в ее некотором механицизме.

    Принимая во внимание данное обстоятельство, многие авторы, исследующие процесс становления и развития государственного суверенитета и его теории, предпочитают использование, в отличие от авторов — сторонников «количественного», временного подхода, своего рода качественного критерия. Смысл его заключается в том, что в процессе изучения изменений, происходящих в государственном суверенитете по мере его становления и развития в разных странах, за основу берутся не временные рамки, в пределах которых они происходят, а сами эти изменения — их объем, направленность и т. п. Последние выделяются и исследуются, как правило, вне зависимости и без указания на то, в какое время те или иные изменения в государственном суверенитете появляются и когда, в каких временных пределах они развиваются.

   Не вдаваясь в подробности рассмотрения данного, равно как и ранее изложенного, подхода к изучению процесса становления и развития государственного суверенитета и его теории, отметим лишь, что каждый из них имеет свои определенные преимущества и недостатки и что оптимальным вариантом при исследовании данной материи было бы максимальное использование позитивного потенциала каждого из этих подходов.

    Среди таких направлений можно выделить следующие.

   Во-первых, эволюционное развитие сферы «приложения» и предмета «воздействия» со стороны суверенитета.

    В настоящее время, как справедливо отличается в научной литературе, понятием и термином «суверенитет» нередко пользуются для обозначения весьма широкого круга явлений, желая подчеркнуть тем самым их значимость, относительную самостоятельность и самодостаточность. Например, нередко термин «суверенитет» употребляется в отношении отдельных классов (суверенитет класса), права (суверенитет права) и других явлений, институтов и учреждений.

   Однако, несмотря на расхожесть термина «суверенитет» и его весьма широкое, иногда выходящее за рамки сложившегося о нем представления применение, наиболее значимым в настоящее время остаются, как и прежде, в XVIII—XX веках, наряду с «государственным суверенитетом» «народный суверенитет» и «национальный суверенитет».

    Исторически появившись раньше, чем народный и национальный суверенитеты, государственный суверенитет, как показывает опыт разных стран, на протяжении всего многовекового периода своего существования и развития органически сочетался и дополнялся этими видами суверенитетов.

   С государственным суверенитетом не следует смешивать понятие народного суверенитета, предполагающее, что народ, выражающий свою волю через выборы, референдумы и т. п., является высшей властью и источником всякой власти в государстве. Доктрина народного суверенитета возникла в XVIII в. в противоположность средневековой доктрине «божественного права», предполагавшей носителем суверенитета монарха, получившего свою власть непосредственно от Бога; в настоящее время она является практически общепринятой, при этом не только в демократических государствах, но и в государствах с тоталитарной формой правления, также апеллирующих для своей легитимации к «воле народа».

   В течение многовекового применения и изучения государственного суверенитета в отечественной и зарубежной литературе сложилось множество различных определений его понятия и разнообразных представлений о его содержании. Г. Еллинек, например, рассматривал государственный суверенитет как способность государства к «исключительному правовому самоопределению». Только суверенное государство, писал он, «может — в пределах установленных или признанных им самим правовых границ — совершенно свободно нормировать содержание своей компетенции». Суверенная государственная власть, заключал автор, означает, таким образом, власть, «не знающую над собой никакой высшей власти; она является, поэтому в то же время независимой и верховной властью. Первый признак проявляется преимущественно вовне, в сношениях суверенного государства с другими державами, второй — во внутренних отношениях, по сравнению с входящими в состав государства лицами».

   Заслуга разграничения этих двух понятий при¬надлежит Г. Гроцию, который ввел категории «общий субъект» суверенитета (государство) и «собственный субъект», под которым понимается непосредственный носитель суверенитета.

   Действия верховной власти, подчеркивал Г. Гроций, не подчинены никакой иной власти «и не могут быть отменены чужой властью по ее усмотрению» . «Общим носителем» верховной власти является государство, а «носителем власти в собственном смысле» является «или одно лицо, или же несколько лиц, сообразно законам или нравам того или иного народа».

   Государственный суверенитет, писал по этому поводу Г. Еллинек, есть способность «юридически не связанной внешними силами государственной власти к исключительному самоопределению, а потому и самоограничению путем установления правопорядка, на основе которого деятельность государства только и приобретает подлежащий правовой квалификации характер».

   Подавляющее большинство ученых-юристов, опираясь на исторический опыт и повседневную практику функционирования государственных институтов, исходило и исходит из того, что суверенитет является важнейшим признаком или свойством национального государства. Теория естественного права, констатировал в связи с этим Г. Еллинек, «конструировала нормальный тип государства, власть которого характеризуется существенным признаком суверенитета».

   Если суверенитет, рассуждал Г. Еллинек, «не есть существенный признак ни средневековых государств, ни государств эпохи расцвета естественно-правовой теории тождества государственной и суверенной власти, то и для настоящего времени это тождество не подтверждается реальными государственными отношениями».  В мире современных государств, продолжал автор, «мы видим образования, которые автономны и при помощи государственных средств выполняют государственные задачи, но не суверенны. С этим историко-политическим фактом должны считаться все научные теории государства, призванные, конечно, объяснять существующее, а не управлять им».

   По мнению Г. Еллинека, «теория суверенитета вывела из природы этого понятия еще и третий его признак». Согласно теории суверенитета последний «должен означать также неограниченную и не могущую быть ограниченной власть вообще».

   Эта власть, с точки зрения авторов, разделяющих данное мнение, «абсолютна, так как никто — в том числе и она сама — не может ее умалить». С точки зрения естественно-правовой теории, «еще и теперь преобладающей в этом пункте у многих авторов», самоограничение суверенной власти «несовместимо с суверенитетом по самой его природе». В том же случае, если в отношении какого-либо суверенного государства все же предпринимаются те или иные ограничения, то они носят не правовой, а фактический характер.

   Уязвимость данной позиции, развиваемой в научной литературе в отношении природы и характера государственного суверенитета, заключается в том, что она фетишизирует суверенитет как явление, абсолютизирует его и пытается поставить его над правом, что, как справедливо заметил Г. Еллинек, «противоречит историческому развитию теории суверенитета».

    Следуя тезису Г. Еллинека о том, что «суверенитет есть свойство и при том такое, которое не может быть ни увеличено, ни умалено», свойство, которое «логически представляет превосходную степень», означающую, что суверенитет «не поддается раздроблению и терпит рядом с собою только однородные величины того же вида», — можно сказать, что при сохранении в неизменном виде своего юридического содержания (совокупности суверенных прав и свобод государства), а точнее, своей юридической (политико-правовой) формы, суверенитет государства в процессе изменения _ наполнения реальными прерогативами или, наоборот, выхолащивания—государственной власти соответственно изменяет свое фактическое, материальное содержание.

   Отмечая данное обстоятельство, Г. Еллинек не без оснований обращал внимание на то, что суверенитет, возникнув в процессе исторической борьбы государства за свое существование, традиционно выполнял и выполняет в первую очередь защитные функции по отношению к национальному государству. Автор называет их «отрицательными» функциями, вкладывая в это понятие тот смысл, что основным назначением этих функций является отрицание любого вмешательства одного государства во внутренние дела другого.

    Идеи государственного суверенитета, неоднократно повторял Г. Еллинек, возникли «из отрицательного понятия», и его (суверенитета) главной задачей было и остается «энергичное отрицание» притязаний всех противодействующих его прогрессивному развитию сил». Но вместе с тем, добавлял ученый, уже с самого начала, а именно с того момента, когда суверенитет «возводится на степень существенного элемента государственной власти», в него начинают вкладывать не только «отрицательное», но и «положительное содержание». Уже Бодэн, замечал автор, «перекидывает мост от отрицательной к положительной функции учения о суверенитете».

    Зародившись в условиях кризиса феодализма в XVI—XVII веках,  «народный суверенитет», в современном его понимании как «верховенство на¬рода» в решении коренных вопросов организации своей жизни — общественного и государственного строя, основных направлений развития внутренней и внешней политики, экономических установлений и осуществления полного контроля за деятельностью государственных органов и всего государства»  — достиг своего расцвета в XVIII веке, накануне французской революции.

   Создатель классической теории народного суверенитета Жан Жак Руссо писал по этому поводу в своем знаменитом произведении «Об общественном до¬говоре, или Принципы политического права» (1762), что «каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого», которое «некогда именовалось Гражданскою общиною ныне же именуется Республикою, или Политическим организмом: его члены называют этот Политический организм Государством, когда он пассивен, Сувереном, когда он активен».  Власть, «управляемая общей волей», резюмировал мыслитель, называется суверенитетом.

   В известной декларации аббата Грегуара, подготовленной по заданию Конвента, но так и не принятой им, провозглашался принцип равноправия государств независимо от существующего в них строя и политического значения. Провозглашалось, что договоры должны соблюдаться. Вместе с тем в Конвенте было заявлено, что договоры тиранов не могут связывать суверенитет народа.

    Австрия и Пруссия подписали Акт о Священном союзе, к которому присоединились и другие государства. Отбросив самоопределение, равноправие, невмешательство, во главу угла поставив принцип легитизма, согласно которому лишь законная династия была вправе занимать престол, эти державы присвоили себе право вмешиваться во внутренние дела суверенных государств. Был создан союз между¬народных жандармов.

    С кризисом абсолютизма, с первыми буржуазными революциями все большее влияние в обществе стали получать демократические воззрения. Наряду с принципами «государственного интереса», «государственного суверенитета» появляется идея «общей воли народа». Идеолог английской революции Дж. Локк развивает мысли о народе как первоисточнике государственной власти.

   Понятие суверенитета как абсолютной власти переносится с монарха на народ. В связи с этим Гегель писал: «О народном суверенитете обычно стали говорить как о противоположном существующему в монархе суверенитете».

   Основоположником доктрины народного суверенитета считается Руссо. Рассматривая суверенитет как «общую волю» народа, Руссо выделяет три составляющие народного суверенитета: 1) неотчуждаемость; 2) неделимость; 3) верховенство.

   Исходя из этих свойств суверенитета Руссо выводил положение о том, что «суверен может действовать, лишь, когда народ в собрании»,  и поэтому не только абсолютная монархия является ущемлением народного суверенитета, но и верховная власть парламента. Так, например, по мнению Руссо, английский народ «свободен только во время выборов членов парламента; как только они выбраны, он становится рабом, он — ничто».

   Идеи народного суверенитета Руссо почти в чистом виде нашли свое юридическое воплощение в якобинской Декларации прав человека и гражданина. В ст. 25 документа провозглашалось, что «суверенитет зиждется в народе; он един, неделим, не погашается давностью и неотчуждаем».

    Конституции 1793 года, т.е.Якобинская конституция, представляла собой наиболее радикальную юридическую модель реализации руссоистской доктрины народного суверенитета. Вместе с тем понятия «народ» и «общая воля» в том значении, какое придавал им Руссо, не могли быть работающими категориями. В этой связи, начиная с французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года, на смену превалирующему в политической и правовой мысли принципу «государственного интереса» приходит все-таки не принцип «общей воли» Руссо, а «принцип верховенства нации». Политико-правовая концепция государственного суверенитета сменяется концепцией «национального суверенитета».

   Во Французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года провозглашалось, что «источник суверенитета зиждется, по существу, в нации. Никакая корпорация, ни один индивид не могут располагать властью, которая не исходит явно из этого источника» (ст. 3). Это положение закреплялось и раскрывалось в Конституции Французской Республики 1791 года, где говорилось: «Суверенитет принадлежит нации: он един, неделим, неотчуждаем и неотъемлем. Ни одна часть народа, никакое лицо не может присвоить себе его осуществление».

   Таким образом, первым последствием сформировавшейся в ходе революции политико- правовой доктрины стал закрепленный на конституционном уровне национальный суверенитет.

   Вместе с тем французские юристы А. Демишель, Ф. Демишель, М. Пикемаль считают, что термин «национальный суверенитет» был изобретен лишь с тем, чтобы «избежать употребления ясного и четкого термина «народный суверенитет», и нюанс этот, по их мнению, «не сводится к простой игре слов». Ученые высказывают следующее замечание по данному вопросу: «Если суверенитет принадлежит народу, то все граждане, в своей совокупности его составляющие, обладают частью этого суверенитета, что предполагает всеобщее избирательное право. Если же сувереном является Нация — абстрактное юридическое лицо, чье существование не зависит от составляющих его индивидов, — то Нация может по своему усмотрению доверить определенному кругу лиц право избирать национальное представительство, другими словами, становится юридически возможным введение ограниченного избирательного права». Далее авторы заключают: «Понятие национального суверенитета, таким образом, представляло собой теоретический барьер, возведенный против всеобщего избирательного права».

   Совершенно точным представляется в этой связи замечание, сделанное М. Дюверже: «Теория «национального суверенитета» точно соответствовала стремлениям либеральной буржуазии, которая желала базировать власть на выборах и представительстве, чтобы отстранить аристократию и одновременно желала помешать народным массам воспользоваться правом голоса, чтобы взять власть в свои руки».

   Из вышеизложенного можно сделать вывод о том, что в конституционных актах Французской республики 1789-1795 годов (за исключением актов якобинской республики) национальный суверенитет рассматривался в двух аспектах: а) в формально-юридическом и б) в фактическом. Формально национальный суверенитет рассматривался как единая, неделимая, неотчуждаемая и неотъемлемая власть организованной в государстве совокупности всех граждан. В данном аспекте, по мнению теоретика национального суверенитета А. Эсмена, «суверенитет у данного народа принадлежит всей нации, взятой как целое, и не может принадлежать кому-либо кроме нее».34 По словам М. Ориу, идея нации рассматривается в данном случае как «корпоративная и органическая концепция, включающая принцип порядка» и, в свою очередь, противопоставляется идее народа, как коллективу, «в котором смешаны все слои и классы и в котором нет порядка...».

   Уже в конце XIX — начале XX века мировая юридическая наука в лице таких ее видных представителей, как Г. Еллинек, вполне определенно и весьма весомо, со ссылкой на исторический опыт европейских стран и на многочисленные жизненные факты заявляла, что «суверенитет есть не абсолютная, а историческая категория» и что история возникновения и развития понятия суверенитета «неопровержимо показывает, что государства, которые теперь считаются издавна суверенными, никогда не имели такого характера».

    По мере накопления исторического опыта использования национальными государствами суверенитета как политического средства, а также в силу происходивших в странах Западной Европы в период позднего средневековья буржуазно-демократических перемен суверенитет постепенно эволюционизировал из надправового политического феномена в правовой, а точнее, в политико-правовой феномен.

   Примерно с середины ХХ века в мировом сообществе проявляется другая закономерность в развитие государств. Усиление и расширение экономических, научно-технических, торговых, информационных связей между государствами ведет к увеличению удельного веса их общих интересов и соответственно дел, которые приходится решать совместно или на согласованной основе. Казалось бы, это отражает тенденцию XVIII-XIX веков, когда политические мыслители и даже Виктор Гюго провозглашали тезис о всемирном союзе народов, о соединенных штатах Европы, о европейской республике и т.п. Но теперь экономические и гуманитарные факторы приобретают острый политический характер - феномен «государства - нации» признается устаревшим.

   Внутренний суверенитет представляет собой особый тип отношений власти в политической общности. Такое понимание суверенитета продолжает традицию ранних теоретиков этого явления - Ж. Бодена и английского философа Т. Гоббса, которые стремились создать интеллектуальную опору для легитимизации процесса централизации власти. Правда, они утверждали, что власть непременно должна концентрироваться в одних руках, быть абсолютной и неделимой. Сегодня внутренний суверенитет предполагает не столько следование одной модели отношений власти с другими субъектами, сколько толерантность, право народа на самоопределение и выбор формы правления.

   Особое место в мировой науке международного права занимает отечественная наука международного права. Русская наука международного права представляла собой своеобразный феномен в системе политико-юридической надстройки дореволюционной России. Она выделялась прочными прогрессивными традициями, приверженностью к отстаиванию идеалов мира и международного сотрудничества.

  Наивысший расцвет русской науки международного права приходится на конец XIX начало XX.
в.    По справедливому замечанию Ф. И. Кожевникова, «русская литература по международному праву и
XIX    в. (в XX в. еще в большей степени) представляет собой весьма заметное явление в общемировой литературе этого предмета».

  Для отечественной науки международного права были присущи широкий диапазон, оригинальность мысли, глубина анализа норм и институтов международного права, а также прочными прогрессивные традиции. Она отстаивала идеалы мира и международного сотрудничества.

    Широк и многообразен круг разработанных ею проблем, оригинальны ее идеи. Значительное место в трудах русских юристов-международников данного периода занимают общие вопросы теории международного права. Правовая наука играет большую роль в развитии права. Она не только систематизирует и обобщает правовые нормы, но и является могучим стимулом нормотворчества. Особенно важный фактор в этом смысле — наука международного права.   Широкое распространение среди русских юристов-международников рассматриваемого периода получила идея о том, что в основе международного права лежит гармоническое сочетание двух принципов: объективного — в виде международного общения или международного порядка; субъективного — в виде самостоятельности отдельных государств (Ивановский, Даневский, Уляницкий и др.). Приоритет отдавался объективному принципу, однако не за счет отрицания суверенитета отдельных государств, не ценой отказа от понимания международного права как общения самостоятельных государств. За единственным исключением (Ященко), ни один из русских юристов-международников этого периода не стоял на точке зрения отрицания или умаления значения государственного суверенитета.

   Учение русских юристов-международников об основных принципах международного права неразрывно связано с их учением об основных правах государств. В числе этих основных прав они обосновали: право на самосохранение, право на развитие, право на независимость, право на равенство, право самоопределения, право территориальности, право на уважение и честь, право на общение, право па международные сообщения и др.   Эти права они выводили из основных принципов международного права как объективных основополагающих положений, на которых покоятся все субъективные права государств.

   Русские дореволюционные ученые обосновывали три основных принципах международного права, нашедшим место не только в общих курсах и учебниках, но и в специальных монографиях. Это — принцип государственного суверенитета, принцип равенства государств и принцип невмешательства во внутренние дела государства.

  В рассуждениях подавляющего большинства русских юристов-международников о государственном суверенитете в той или иной форме проходит мысль о совместимости суверенитета и международного права, о том, что эти два понятия не противоречат друг другу, а взаимно обусловливают друг друга. По их мнению, государственный суверенитет не есть какое- то абсолютное полновластие в международных отношениях, а что власть государства на международной арене испытывает ограничения, связанные со взятыми им на себя международными обязательствами и нормами международного нрава. Этим русская наука международного права конца XIX — начала XX в. отличалась от германской науки того времени, в которой довольно широкое место занимали концепции абсолютного суверенитета, доводившие норой до отрицания международного права.

    Почти все русские юристы-международники рассматриваемого периода признают принцип равенства государств основным принципом международного права. Одни из них определяют равенство как изначальное основное право государств (Стоянов, Эйхельман и пр.), другие выводят право государств на равенство из международного общения (Мартенс), а большинство выводит это право из права суверенитета (Даневский, Треплин, Камаровский и др.). Но в общих курсах и учебниках по международному праву нет существенных различий в трактовке самого принципа равенства государств.

   В русской науке международного права рассматриваемого периода только Эйхельман стоит на точке зрения абсолютного суверенитета. «Право суверенитета,— пишет он,— заключает в себе полную державность, неограниченную власть и единодержавие политической организации в стране. Юридически суверенитету не указываются никакие границы и пределы его воли и власти. Их определяет, во-первых, физическая природа и, по-вторых, культурный строй и задачи его в данный век и в данную эпоху»

   Правда, Эйхельман указывает: «Но несмотря на то, что государственный суверенитет совершенно неограниченный, государство в современном цивилизованном мире широко воспользовалось возможностью и фактической необходимостью для себя вступить в международное общение». Однако он тут же добавляет: «Но это международное общение зачато, развилось и существует при строгом охранении в принципе начала суверенитета государств в их взаимных отношениях: так сказать, престиж единодержавия и независимости государства оберегается в бесконечной массе договоров, которые государства заключают по предметам международного общения».

    В русской литературе по международному праву конца XIX — начала XX в. встречаются прогнозы о неизбежности создания в будущем международной юридической организации и о развитии междуна¬родного права в таком именно направлении (наиболее полно выражено это у Камаровского и Ященко), однако при этом не было модных в буржуазной науке на Западе утверждений о том, что международное общение должно превратиться во всемирное государство. Напротив, идея всемирного государства резко отрицалась русскими юристами-международниками, неизменно подчеркивавшими, даже делая прогнозы о международной организации (единственное исключение составляет Ященко), что международное право может существовать лишь при наличии многих независимых государств.

   «В основу научной системы современного международного права,— пишет он,— должна быть положена идея международного общения, согласно которой каждое самостоятельное государство есть органическая часть единого целого, связанная с другими государствами общностью интересов и прав».

   Первая глава общей части его курса носит название «Право международного общения». В ней он пишет «Необходимость мирной и устроенной жизни государств вытекает из необходимости их международных сношений и оборотов; порядок и право в этой области зиждутся на международном общении, а не на суверенитете государств... Международное общение есть свободный союз государств, для достижения общими действиями полного развития своих сил и удовлетворения своих разумных потребностей. Совокупность юридических норм, определяющих осуществление идеи международного общения, составляет право международного общения; это есть международное право . Вместе с тем он подчеркивает, что принцип международного общения отнюдь не отменяет принципа государственного суверенитета, а, напротив, дает ему гарантию. «Международное общение есть свободное общество пародов, соединенное солидарностью известных своих интересов и стремлений. Оно не только не отменяет, но дает высшую санкцию независимости отдельных государств».

  Мартенс также выступает против абсолютного суверенитета. Он пишет: «В суверенитете или верховенстве выражается независимость государства как в сфере внутреннего управления, так и международных сношений.

   В области международных отношений суверенитет не имеет того объема, как в государственном управлении. Различие немедленно обнаруживается, как только государство вступит в сношения с другими народами и пожелает заключать с ними обязаданного государства есть, в отношении к другим суверенитетам, исключительная государственная власть на известном пространстве земной поверхности — территории»

   Начало международного общения есть, по Мартенсу, 47начало международной солидарности государств, общественных групп и подданных различных государств, которое, однако, является необходимой предпосылкой самостоятельного развития каждого государства и каждого народа, удовлетворения им своих потребностей и сфере международного оборота.

    Подчеркивая значение этого начала как придающего международным отношениям некое единство, Мартенс имеете с тем резко осуждает идею мирового государства или какой бы то пи было надгосударственной власти. Он называет, что государство, обладая свойствами правового порядка, не нуждается в постоянной, организованной Международной власти, что попытки создать всемирную монархию или республику оказались тщетными и что даже пентархия была насилием над законными правами и интересами народов48. Называя международное право правом международного «общения, Мартене неизменно дает попять, что это не есть какое-то надгосударственное право, а право свободного общения независимых государств, международная солидарность которых нисколько не противоречит тому, что каждый народ в рамках международного общения преследует свои интересы, удовлетворяет свои потребности, заботится о своей пользе.

    Идея Мартенса о международном общении как основополагающем начале международного права была поддержана другими русскими юристами- международниками, и частности В.П. Даневским и Казанским
В.П. Даневский указывает, что право на независимость выражается во внутренней и внешней независимости государств. Внутренняя независимость в принципе абсолютна. Внешняя независимость «принципиально ограничена и притом в значительной степени правами, принадлежащими высшему порядку, который в интересах целого контролирует право независимых государств самостоятельно управлять международными отношениями». В таком же духе высказывается и Даневский: «Право на равенство в международном общении вытекает из внешнего государственного суверенитета (верховенства). Оно требуется общением между народами, охраняется последними необходимо потому, что международное общение имеет дело со множеством, одинаково суверенных политических тел, соприкасающихся между собой необходимо и обязательно в сфере внешних отношений, право на которые истекает из внешнего суверенитета государств.

   Все авторы общих курсов и учебников отмечают фактическое неравенство государств при наличии их юридического равенства, но все они оспаривают попытки исходя из фактического неравенства государств подорвать принцип их юридического равенства. Так, например, Стоянов подчеркивает, что все государства (независимо от их территориального объема и формы правления) наделены одинаковыми правами и обязанностями. Из этого следует: во- первых, что законно для одного государства, законно и для другого; во-вторых, право правителей на титулы.

    Мартенс пишет: «Подобно тому, как отдельные лица, граждане, равны перед законом, так независимые государства равны перед международным правом: все они имеют определенные основные права, которыми могут пользоваться и которые должны быть взаимно уважаемы.

   Равноправность государств вытекает из понятия о международном общении; в этом смысле она есть «теоретическое» начало. Но было бы несправедливо не признавать за ней никакого практического значения и отрицать положительные ее основания»  . Далее Мартене указывает, что «юридическое начало равноправности членов международного общения не исключает фактического их неравенства — неравенства по могуществу, количеству населения, богатству и пр.» 

   Объектом права международного управления «является совокупность всех жизненных отношений между государствами, общественными группами и частными лицами, которые требуют содействия, покровительства или защиты государственной власти».

   Под международным управлением в сфере экономических интересов он имеет в виду торговые договоры, морское право, судоходство по международным рекам, проливам и каналам, средства сообщения и связи (железные дороги, телеграф, почта), международные меры и вес, международную охрану промышленной собственности теория Мартенса, которая известна как теория права международного управления, может быть суммирована следующим образом. В основе международного права лежит идея международного общения в качестве его высшего начала и вместе с тем гарантии государственного суверенитета и самостоятельной деятельности государств.

    Имеется небольшое число и специальных работ о суверенитете. Это монографии Палиенко и Живаго и статьи Саблера и Корфа. Приват-доцент Демидовского юридического лицея в Ярославле П. И. Палиенко в своей книге «Суверенитет» рассматривает вопрос о суверенитете главным образом с точки зрения государственного права, но затрагивает и международно-правовые аспекты: в главе «Вопрос о правовых границах суверенной власти» есть раздел «Суверенитет и международное право». В этом разделе Палиенко проводит ту мысль, что суверенитет применяется только в пределах государства, а в международных отношениях, где государства коллективно признают обязательность международно-правовых норм и действуют по согласованию с ними, они не упражняют прав суверенитета. Тем самым он различает сферу внутри государства как сферу действия суверенитета и международную сферу, где действуют соглашение между равноправными субъектами и коллективное признание международно-правовых норм, но не суверенитет.

    «Нормы международного права,— пишет он,— не являются нормами, определяющими и ограничивающими государство там, где оно действительно властвует и имеет суверенитет, т. е. в пределах его территориального верховенства, но нормами, признаваемыми коллективно всеми государствами, составляющими международное общество государств, или фактически руководящею их группою, обязательными для всякого государства, переходящего пределы своего суверенного властвования и вступающего в ту сферу отношений с другими равноправными ему субъектами, в которой это государство, строго говоря, никакой власти и суверенитета не имеет, а действует лишь в согласии с другими государствами».

  Палиенко подчеркивает, что договор между государствами сам по себе не устанавливает власти и подчинения между ними и, следовательно, не умаляет и не нарушает суверенитета обязавшегося им государства, а только налагает в силу нормы международного права обязанность исполнить договор. «... Все международно-правовые отношения,— пишет он далее,— имеют в своем основании принцип полной автономии воли и власти каждого государства, входящего в международные отношения, в его территориальных пределах, и в основе каждого обязательственного отношения одного государства к другому лежит также его собственная воля и согласие, выраженное в международном договоре и совпадающее с волей другого государства. И подобно тому, как ограничение права собственности, вытекающее из обязательств собственника, не уничтожает его права собственности, так и международные обязательства суверенного государства не уничтожают его суверенитета».

    Н.М.Коркунов начинает анализ сущности международного права с критики учения об основных правах государств. Это учение он считает продуктом влияния па науку международного права теорий естественного права. Оно — «остаток давних устарелых теорий, когда-то царивших и в Других юридических науках». Он восклицает далее: «Почему бы не освободить международное право от загромождающего его схоластического хлама?»  По мнению Коркунова, право государства на самосохранение и вытекающая из него обязанность уважать неприкосновенность государства, право государства на независимость и вытекающая из него обязанность невмешательства во внутренние дела, право его на равенство и другие основные права — все это вопросы факта, а не права и они не поддаются правовой регламентации. «Тут факт, голый факт решает дело,— пишет он,— так что вопрос о праве является совершенно праздным».

   Н.М.Коркунов впадает в немалую крайность. Отрицая основные права государств и те основные принципы международного права, из которых они вытекают: принцип государственного суверенитета, принцип неприкосновенности государственной территории, принцип невмешательства во внутренние дела государства, принцип равноправия государств и другие, Коркунов тем самым отрицает возможность правового регулирования междугосударственных отношений как таковых, и прежде всего политических отношений между государствами, составляющих основное содержание международного права. Концепция Н.М.Коркунова отбрасывает особый предмет международного права, особые материальные отношения, им регулируемые, поскольку отношения между суверенными государствами как субъектами международного права, и прежде всего их основное звено — политические отношения, он не признает в качестве специфического предмета международного права. Международное право, как уже указывалось, сводится им к особой процедуре охраны прав граждан, прав, действие которых выходит за пределы государственных границ. Следовательно, он придает международному праву характер не материального, а процессуального права.

    Рассматривая международное право как единое и неизменное «право человечества», Л.А. Камаровский вместе с тем резко осуждает идею «мирового государства» и защищает принцип уважения государственного суверенитета как важнейшую предпосылку международного права. «Но эта идея,— пишет он об идее «мирового государства»,— в принципе подрывающая международное право, должна быть отброшена сама по себе как радикально ложная и стоящая в противоречии с природой и назначением самого государства... Строго говоря, всемирное государство или такое, которое простерло свою власть на всю нашу планету, никогда не существовало и оно просто, даже по идее невозможно».

    В своем курсе Л.А. Камаровский приводит дополнительные аргументы против идеи «мирового государства». «Идея одного всемирного государства, нередко пленявшая писателей,— заявляет он,— должна быть признана вполне несостоятельной как на основании истории, так и в силу доводов разума... Государство мировое (даже в смысле объединившего целый материк или значительные части нескольких материков) немыслимо иначе, как под условием страшной военной и политической силы и централизации. В нем исчезают политическая и всякая другая свобода граждан и слабеет связь его окраин с центром, чем вызывается неизбежно его распадение на составные части. Лишь под условием существования многих государств возможны столь необходимые для преуспеяния каждого из них соревнование между ними и воздействие их друг на друга. А это и есть первое коренное условие для возникновения международного права... Международное право по идее соединяет в одно общество государства независимые, суверенные»58. Как мы видим, Л.А. Камаровский не только отрицает идею «мирового государства», по и подчеркивает ее реакционный характер.

   Особенно горячо отстаивает юридическое равенство государств, несмотря на их фактическое неравенство, Л.А.Камаровский. Отмечая, что фактически государства сильно отличаются друг от друга, он говорит: «Но нельзя это неравенство возводить, как делают некоторые, в юридический принцип. Подобно тому, как люди при всем разнообразии их способностей и общественного положения равны перед законом, так и государства в области международного права равны между собой в качестве самостоятельных духовных единиц, т. е. народов, в них живущих и через них действующих. Собственно принцип равенства между государствами — в начале взаимности, которая управляет внешними сношениями государств» Л.А.Камаровский указывает, что в силу принципа равенства каждое государство должно иметь в международном союзе только один голос и следует отвергнуть усиленные голоса или дроби их. «Поэтому при установлении международной организации требуется допускать в состав ее представителей всех государств с равными голосами»». Так же как и Мартене, Камаровский ополчается против гегемонистских тенденций великих держав. «Несмотря на то,— говорит он,— что почти вся политическая и военная сила принадлежит этим шести державам (Россия, Германия, Англия, Франция, Австрия, Италия), они не могут по своему произволу распоряжаться судьбами слабейших государств иначе, как при следующих условиях: а) с согласия слабейших государств и действуя строго в пределах международного права». По его мнению, большее равенство между великими державами и остальными государствами существует при обсуждении вопросов социальных и культурных.

  Если, как мы видели, в общих курсах и учебниках по международному праву трактовка принципа равенства государств дается более или менее одинаковая, то весьма оригинальная трактовка этого принципа дается в двух специально посвященных ему исследованиях, а именно: и исследовании Грабаря и в исследовании возражающего Грабарю Корфа. На этих двух работах мы остановимся подробно.

    Известный русский и советский юрист-международник В. Э. Грабарь — в рассматриваемый период профессор Юрьевского (Тартуского) университета — в своей монографической статье «Начало равенства государств в современном международном праве» резко отходит от привычной трактовки принципа равенства государств. Он считает, что в современную эпоху (речь идет о начале XX в.) вместе с поворотом от «анархического» международного общения, т. е. общения отдельных суверенных и равноправных государств, к международной организации» происходит кризис принципа равенства государств. Государства, указывает он, сворачивают со старого пути неорганизованного строя и направляются на новый путь более прочной международной организации. Вместе с тем переживает кризис и начало равенства государств, на котором покоился прежний строй, а в новом строе можно ожидать все большего и большего отступления в сторону признания начала юридического неравенства.

    Объявляя международное право «правом человечества», Камаровский имеет в виду не отрицание суверенитета отдельных государств, а прежде всего защиту мира между народами. «Таким образом,— пишет он,— государства, вступая в международный союз, отказываются »  от некоторой доли своего полновластия; по без такого самоограничения немыслим никакой союз. Зато они делают это прежде всего в собственных разумно понимаемых интересах: укрепление международного порядка последствием своим имеет и большую прочность мира, и свободы для тех государств, которые его поддерживают: лишь на международной почве можно ожидать устранения одного из величайших политических зол наших дней —    милитаризма, все более и более разъедающего внутреннее состояние народов Европы».

    Ященко доводит пресловутую теорию «примитивности» международного права до самых крайних выводов. Он исходит из того, что современное международное право, регулирующее отношения между суверенными государствами, есть лишь ранняя стадия развития международного права, что дальнейшее его развитие ведет к созданию надгосударственной организации и к превращению международного права в «космополитическое право», стоящее над государствами и над индивидами. В статье «Социальные задачи международного права» он добавляет к своей космополитической схеме рассуждения о солидарности классовых интересов в международном масштабе, о «гармоническом примирении интересов различных классов», об установлении «кооперации труда и капитала»  и видит задачу международного права в том, чтобы защитить человечество от эгоизма отдельных государств и отдельных классов.

    Концепция Ященко утопична и реакционная. Он, как и Камаровский, называет международное право «правом человечества». Но если у Камаровского теория «права человечества» символизирует рост масштабов действия и авторитета международного права как гарантии мира и независимого развития государств, то у Ященко теория «права человечества» символизирует превращение международного права в «космополитическое право», связанное с созданием надгосударственной организации и ликвидацией государственного суверенитета. Рисуемая им перспектива создания такой организации, примиряющей как интересы государств, так и интересы различных классов в международном масштабе, есть реакционная утопия, близкая в некотором смысле к теории «организованного капитализма», модной на Западе в первой половине XX в. Таким образом, одно и то же понятие «права человечества» скрывает у Камаровксого и у Ященко совершенно различное со- держание.

   Профессор Новороссийского, а затем Петербургского университета И. А. Ивановский (родился в 1858
г.) в своей вступительной лекции в Новороссийском университете «Определение, основные начала, задача и значение международного права» также определяет международное право как «совокупность юридических норм, определяющих взаимные отношения держав как самостоятельных политических единиц» 67 Заслуживает упоминания резкое осуждение И.А.Ивановским идеи всемирного государства. По его словам, «межгосударственный союз, как покоящийся на признании самостоятельности и равенства государств, никогда не должен претвориться во всемирное государство с низведением нынешних государств на степень провинций. Во всемирном государстве может идти речь о праве государственном или союзном, но не о праве международном. Всемирное государство могила для международного права».

  Приват-доцент Петербургского университета А.М.Горовцев изложил свои взгляды на сущность международного права в двух работах: в статье «Сущность международного права и его система» и в книге «Некоторые основные спорные вопросы учения о праве в связи с международным правом».

  «Не останавливаясь здесь на развитии этих мыслей в отношении права вообще, нельзя во всяком случае отрицать, что в области международного права в нынешнем его состоянии этот стимул взаимства—    несомненно регулирующий ту весьма значительную область этого права, которая не знает еще формальной регламентации — является, конечно, одним из основных, если не наиболее основным, в процессе образования сказанного права, которое и можно поэтому определить как совокупность норм ограничения государств на почве взаимства, в отношении проявлений их властвования, или же как совокупность норм, взаимодействия государств на почве ограничений их властвования».

   Развивая это определение в своей впоследствии изданной монографии, А.М.Горовцев заявляет: «В действительности же, подобно тому, как межиндивидуальное право творится, с одной стороны, не государством и не обществом, как какими-то отвлеченными величинами, с другой же стороны — и не отдельными изолированными людьми, а именно людьми, но находящимися во взаимном общении, так же и право междугосударственное творится не идеей международного общения, по самими государствами, в общении находящимися, и в этом смысле движущим, творческим фактором международного права являются сами государства с присущим им суверенитетом; внутренним же принципом, стимулом к его образованию является необходимость международного общения».

  Здесь в других выражениях проводится та же мысль о сочетании начала независимости государств с началом общения между государствами, которую мы встречаем у Даневского и Ивановского, только идею общения А.М.Горовцев связывает с идеей самоограничения государств на основе взаимства. «Таким образом,—заключает А.М.Горовцев эти свои рассуждения,— по характеру своего образования международное, междугосударственное право, как и всякое другое, представляется не чем иным, как самоограничением государств в осуществлении их свободы, самодовлеемости на началах взаимства».

    Касаясь цели и задач международного права, А.М.Горовцев отмечает, что они заключаются, с одной стороны, в разграничении интересов отдельных государств и обеспечении каждому из них беспрепятственного осуществления его интересов, а с другой стороны, в соединении сил государств для осуществления общих целей.

   По сути дела это другой аспект той же идеи о сочетании начала независимости государств и начала их общения.

    В итоге своих рассуждений А.М.Горовцев дает в монографии следующее, более полное, чем в статье, определение международного права: «Вполне отвечая общей концепции идеи права и по происхождению — как норм самоограничения свободы на началах взаимства, и по цели — согласования интересов, международное, междугосударственное право представляет собой круг норм взаимоограничения государств в их государственном властвовании. Сущность его, его правовое действие заключается в ограничении одним государством своего государственного суверенитета по отношению к другому в смысле принятия на себя первым из них обязанности проявлять те или иные стороны своего властвования в согласии со вторым и с его интересами» . Это определение покоится на концепции самоограничения властвования государства путем согласования властвования и интересов многих государств. Концепция самоограничения не представляется новой, она до А.М.Горовцева встречалась и в западноевропейской литературе, в частности у Г. Еллинека.

    В последующих рассуждениях А.М.Горовцев проводит мысль о том, что международное право по источнику — междугосударственное, а по силе действия — надгосударственное. Он пишет: «Международное право является, конечно, надгосударственным по силе его действия в том отношении, что оно, хотя и имея своим происхождением волю самих же государств, самих себя ограничивающих, однако, будучи претворено в норму, освященную санкцией этой воли, оно, как и всякое принятое на себя обязательство, является уже стоящим над волей принявшего его на себя субъекта, т. е. в данном случае надгосударственным. Но источник его происхождения — не над¬государственный, оно не является данным на каких- то особых скрижалях, а представляется результатом длительного процесса постепенного взаимоограничения государств»75. В этих рассуждениях привлекает внимание стремление автора подчеркнуть обязательную силу международного права и в то же время его междугосударственный, а не надгосударственный характер. Как и подавляющее большинство русских юристов-международников (пожалуй, все, за исключением Ященко), А.М.Горовцев чужд идее «мирового государства» и «мирового права».

   Представляет известный интерес выдвигаемое А.М.Горовцевым понятие «внешнегосударственного права». Это понятие он применяет не как замену международного права, а как часть внутригосударственного права, относящуюся к внешним сношениям государства. «Такая отрасль внутригосударственного права,— пишет он,— действительно и существует и находится даже в теснейшей связи с правом международным, междугосударственным, которое нередко придает нормам этого „ausseres Staatsrecht», даже не изменяя их по содержанию, новый характер обязательности их для государства — не в отношении внутренней его ягазпи, которая регулируется нормами именно этого „ausseres Staatsrecht», а в отношении других государств: не по вертикальной линии, уходящей в глубь внутренней жизни государств, а по горизонтальной линии его отношений ограничивает само себя, причем оно юридически не может уже затем по собственному усмотрению освободить себя от этих...

В целом концепцию А.М.Горовцева можно отнести к позитивистскому направлению в доктрине международного права. Она верно отражает природу международного права как права междугосудар- ственного, хотя рассуждения Горовцева о сущности международного права содержат сравнительно мало оригинальных идеи.

   Профессор Киевского университета О. О. Эйхельман изложил свои взгляды на сущность международного права в двух работах: в обширной статье «Введение в систему международного права», опубликованной в «Университетских известиях» Киевского университета, и позднее в «Очерках из лекций по международному праву», во многих местах дословно воспроизводящих указанную статью.

   О.О.Эйхельман определяет международное право как «правовой порядок, определяющий международные отношения независимых друг от друга государств», и делит его на две большие группы: первую группу составляют нормы, обязательные для всех субъектов международного права, которые он называет абсолютным, необходимым и естественным международным правом; вторую группу составляют нормы, обязательные только в отношениях между государствами, обязавшимися ими; их он называет частным, партикулярным или особенным международным правом.

  О.О.Эйхельман следующим образом раскрывает содержание каждой из этих групп. «Первую группу норм мы называем «основными нормами международного права». Они суть необходимые условия мирного сосуществования государств: составляют минимум международного права».

  К ним он причисляет: 1) право независимости государств, равенство между государствами, взаимное уважение личности государств; Он пишет: «Международное право основывается на взаимном мирном сосуществовании государств как (суверенных) субъектов (международного) права и развивается путем соглашений о разного рода международных сношениях. Эта связь между государствами не есть преходящая сделка — случайный факт, но представляет собой постоянное правовое единение для интересов общего блага государств. Практика и теория с давних пор понимали „правовую и общественно-социальную» связь между государствами как „международный союз»». И далее: «Так называемое международное общение  (internationale Gemeinschaft) означает вообще „единение» государств, для взаимной пользы и помощи; для обмена предметами (международной торговли и т. д.) и взаимными услугами (выдача преступников и т. д.), а также для принятия совместных международных мер — с целью лучшего охранения обоюдных подлежащих интересов юстиции, полиции безопасности и полиции благосостояния государств, также за пределами территории каждого. С этой целью государства заключают множество международных до¬говоров».

  О.О.Эйхельман пишет: «Суверенные государства, как абсолютные субъекты международного права, абсолютно равны. Это составляет просто логический принцип... Принцип международно-правового равенства государств существует как начало юридическое, совершенно отдельно и самостоятельно — от громадных различий в политическом могуществе отдельных государств.

    Напротив, приват-доцент Петербургского университета Э. К. Симсон доходит в попытках «национализации» международного права до самых крайних выводов. В своей книге «Система международного права» он отрицает понятие «международное общение», мотивируя это отрицание тем, что государства находятся в правовых отношениях, но не образуют постоянного соединения и правовой организации. «Международное общение государств,— пишет он,— есть выражение, которому не соответствует понятие... Следует очистить науку от таких псевдопонятий»  . Что касается международного права, то Симсон утверждает, что «международное право не есть право, которое действует между народами», что «всякое право имеет силу и действует только в государстве, а между государствами, т. е. там, куда не простирается верховная власть никакого государства, есть, так сказать, пространство без права».

   И он дает следующее определение международному праву: «Международное право данного государства есть совокупность тех правовых норм, которые имеют силу для этого государства, его органов, его подданных и вообще для всех лиц, находящихся под его властью, и которые содержат в себе иностранный элемент или элемент, относящийся к чему-либо находящемуся за границей». Оба эти аргумента весьма шатки. Во-первых, для того чтобы действовала норма международного права, недостаточно, чтобы ее признавало только одно государство, а нужно, чтобы ее признавало по меньшей мере два государства. Во-вторых, международноправовые позиции различных государств могут быть неодинаковы, по поскольку государства согласились признать то или иное правило поведения нормой международного права, это правило становится общей нормой, одинаково действующей для всех признавших ее государств.

  Концепция Симсона есть концепция внешнего государственного права, ведущая свое начало от Гегеля и распространенная в конце XIX — начале XX в. в немецкой литературе (Ф. Цорн, А. Цорн, Э. Кауфман и др.). Симсон вносит в эту нигилистическую концепцию мало оригинального и по выводам, и по мотивировкам.

    Единственное его новшество заключается в том, что он вводит понятие «всеобщее международное право европейской цивилизации», под которым разумеет теоретическое обобщение одинаковых элементов, имеющихся во внешнем государственном праве отдельных государств. Таким образом, «всеобщее международное право, или теория международного права, добывается путем абстракции по аналогии общего государственного права» и оно «имеет обязательную силу для определенного государства только в том случае, если можно доказать, что последнее действительно признало это право обязательным для себя, т. е. что нормы общего международного права совпадают с нормами специального международного права этого государства»  Такое новшество нисколько не меняет нигилистического характера концепции Симсона, так как у него, как и у Эйхельмана, «общее международное право» является, строго говоря, теоретической дисциплиной, а не положительным международным правом.

    Концепция Симсона подверглась критике на страницах русской дореволюционной литературы по международному праву. Ее критиковали Уляницкий, Шалланд, Пиленко 84, Казанский и особенно подробно Грабарь. Последний в специальной статье «Неудачная попытка национализации международного права» писал: «Г. Симсон принимает в соображение только волю одного государства, между тем как любая международно-правовая норма требует признания ее со стороны двух государств, по крайней мере. В противном случае мы имеем дело не с международным правом, а с правом государственным, установляемым в дополнение и подтверждение (иногда и в нарушение) международного права или же для регулирования международных отношений, не получивших еще защиты в международном праве»85. Казанский писал: «Мы... ни в коем случае не можем допустить международное право какого-либо одного государства. Само понятие это невозможно, так как заключает в себе противоречие в прилагательном». По мнению Казанского, Симсон «смешал внешнее право государства, которое действительно слагается из законов и обычаев государства, созданных в виду участия последнего в международной жизни, с международным правом, охраняющим общие интересы народов, через договор и обычай, в основании которых лежит соглашение народов»

    Попытки «национализации» международного права, предпринятые Эйхельманом и Симсоном, по сути дела сводятся к его отрицанию, ибо международное право по самой своей природе есть право, содержащее нормы, обязательные для всех, для многих или по крайней мере для двух государств, а не для одного государства, и отрицание этого обстоятельства равносильно отрицанию правового характера международного права. Следует отметить, что такая теория не типична для русской литературы по международному праву, а представляет в ней редкое исключение. Для русских юристов-международников типичны совершенно противоположные тенденции.

   Другие русские авторы, говоря о государственном суверенитете, большей частью подчеркивают, что если изнутри государства можно говорить о неограниченном суверенитете, то в международных отношениях суверенитет не является абсолютным, а имеет свои пределы в суверенитете других государств и в международно-правовых нормах, регулирующих общение суверенных государств.

Так, например, Стоянов пишет: «Без права на независимость территории и    неприкосновенность ее не может быть и речи об участии государства в международном общении. Полноте права государства на независимость и неприкосновенность территории ставится пределом лишь такая же независимость других государств как членов международного союза».

   В другой своей работе Эйхельман пишет: «Суверенитет есть политическое господство. К этому началу сводятся все отношения государственной власти к лицам и предметам, включая сюда государственную территорию. Суверенитет данного государства есть, в отношении к другим суверенитетам, исключительная государственная власть на известном пространстве земной поверхности — „территории»» (Эйхельман О. О. Введение в систему международного права.— Университет, изв. Киев, ун-та, 1890, № 1, с. 96).

    Треплин посвящает праву суверенитета специальную главу в своей монографии об основных правах государств и пишет: «Независимость государства, как внутренняя, так, в особенности, и внешняя, на практике подвергается целому ряду более или менее существенных ограничений и потому не может быть признана абсолютной. Необходимость ограничения суверенитета государств вытекает из их обязанности взаимно уважать принадлежащие им основные права, так как неукоснительное проведение какого-либо основного права одного государства, как грозит нарушением, так и действительно иногда нарушает основные же права других государств; напр., массирование одним государством войск на своей, общей с другим государством, границе, являющееся осуществлением принадлежащего ему права территориальности, может затронуть право последнего на самосохранение».

   Особенно решительно против идеи абсолютного суверенитета в международных отпотпепиях выступает Камаровский. «Под суверенитетом,—определяет он,— следует разуметь юридический принцип самостоятельности и независимости госудапств, как в их внутренней, так и в их внешней жизни» « И далее: «Ограниченность суверенитета и в государственном отношении вытекает из относительного (а не абсолютного) характера самого государства... и это положение наиболее подтверждается и разъясняется нам именно в международном праве, которое одно вполне превращает верховенство государств в юридическое понятие». Ссылаясь па Гольцепдорфа, Камаровский отмечает, что ни один народ не может относиться к другим пародам по своему усмотрению и произволу, и затем восклицает: «Вот почему мы говорим, что как в фактическом, так и в нравственном юридическом отношении в самом понятии суверенитета лежит уже момент его ограниченности, но в смысле самоограппченности.

    С. И. Живаго определяет суверенитет как «такое юридическое свойство государства, в силу которого государство может быть юридически обязано лишь своею собственною волею» . Определение суверенитета как способности к самообязыванию он применяет и к международным отношениям. Он пишет, что, заключая договор с другой державой, «государство действует свободно: оно и в этом случае собственной волей определяет свои отношения к другому участнику соглашения. Но раз договор заключен, раз государство приняло на себя известное обязательство, оно тем самым является юридически связанным относительно другого государства»'». Далее Живаго суммирует свои рассуждения о сущности суверенитета:    «Суверенное    государство    может    быть юридически связано исключительно лишь своей собственной волей. Такая способность обязываться исключительно своей собственной волей составляет характерный юридический признак суверенного государства.

    Поэтому суверенитет можно определить как такое свойство государства, в силу которого оно может быть юридически обязано лишь своею собственною волей»  Но вслед затем Живаго указывает, что силой вещей государство должно поддерживать правильные отношения и общение с другими государствами. Только тот, кто думает найти истину с закрытыми глазами, может думать, что государство может быть самодовлеющим. Наглядный' факт убеждает нас в том, что современное культурное государство не может обойтись без сношений с другими государствами и должно признавать рядом с собой существование других независимых государств. «Этого требует самая природа современного государства, которое не может, оставаясь изолированным и отрешенным от общения с другими государствами, всесторонне осуществлять свои жизненные цели». Данное обстоятельство есть, по его характеристике, «последнее объективное основание права. Это объективное основание не зависит от воли государства, как и вообще природа вещей неприкосновенна для воли человека и не может измениться по его желанию».

   Живаго осуждает разделение суверенитета на государственно-правовой и международно-правовой аспекты как на власть высшую и власть независимую. «Обе стороны суверенитета — государственно-правовая и международно-правовая, как их обыкновенно называют,— находятся между собой в самой неразрывной связи, друг друга необходимо обусловливают и дополняют. Высшая власть непременно должна быть независимой; если бы она зависела от какой-либо иной власти, то тем самым перестала бы быть высшей даже для непосредственно подчиненных ее господству; зависимая власть, наравне с ей подвластными, сама знает всегда общего верхов¬ного господина —власть высшую и независимую. Всякое государство, обладающее высшей властью в своих пределах, является в силу этого независимым в международно-правовом отношении... С другой стороны, утрата независимости, конечно, влечет за собой и утрату высшей власти, т. н. государственно¬правового суверенитета: раз государство делается зависимым, то нарушается основной признак суверенитета — исключительность самообязывания решениями одной только собственной воли».
 
   В отличие от подавляющего большинства юристов, как международников, так и государствоведов, Живаго не признает деления суверенитета на внутренний и внешний. По несмотря на отмеченную им тесную органическую связь двух аспектов суверенитета — внутреннего и внешнего, все же это — две различные стороны понятия суверенитета и данное различие имеет и теоретическое и практическое значение, оно не может быть отброшено.

   Живаго оспаривает мысль, что суверенитет стоит выше всякого права и поэтому не может быть обязательных юридических норм в отношениях между государствами. Он подчеркивает, что общение государств — это факт, который не нуждается в доказательствах и который нельзя игнорировать. «Отсюда следует, что общение государств (Staatengemeinschaft)— не ставит их друг к другу отношения господства и подчинения. Суверенные государства существуют рядом друг с другом; общение между ними покоится на начале равенства. Но именно потому независимые государства и видят себя поставленными в необходимость налагать известные ограничения на себя самих, признавая для своей воли определенные правила, как обязательное руководство в своих взаимных отношениях. Самоограничение суверенного государства есть необходимое следствие общения, а самая возможность подобного самоограничения путем самообязывания решениями собственной воли, в свою очередь, вытекает, как было показано, из юридических свойств суверенного государства. Таким образом возникает действительное положительное право, которому государства подчиняются в своем общении друг с другом».

   Как мы видим, Живаго выступает против теории абсолютного суверенитета, против отрицания международного права во имя суверенитета, видя в международном общении государств жизненную необходимость, стоящую выше воли государства и являющуюся объективным основанием права, а с юридической точки зрения усматривает основу обязательной силы норм международного права в самоограничении государством своей собственной воли, т. е. в самообязывании государства. 

   Статьи Саблера и Корфа рассматривают проблему суверенитета исключительно в государственно-правовом аспекте, но также отвергают идею абсолютного суверенитета. С Саблер в статье «К учению о суверенитете в государстве» ставит два вопроса: в чем состоит сущность суверенитета и составляет ли суверенитет необходимый признак всякого государства. Он определяет суверенитет как «абсолютную правовую свободу» и указывает, что «следует признавать суверенитет необходимым свойством всякого государства: это понятие суверенитета есть, единственный признак различия между государством и всяким другим самоуправляющимся союзом» .

  При этом самое государство он определяет как правовое государство. «Как мы старались показать,— пишет он,— идея государственного верховенства получает, наиболее удачную формулировку при определении государства как волеспособного субъекта нрав и обязанностей;, но эта идея не противоречит и признанию в государстве; юридического отношения».

   Далее Саблер пишет: «Говоря о правовом характере современного государства, мы различаем в понятии суверенитета его формальную и материальную (фактическую) стороны. Соотношение этих двух сторон интересующего нас понятия может быть весьма различным для каждого из современных государств... Несмотря, однако, на такие различия по своему содержанию, признак суверенитета, как абсолютной правовой свободы, остается неизменным для какого бы то ни было из современных независимых государств; в этом обстоятельстве и заключается чисто формальный характер самого понятия  суверенитета».
 
   ХотяСаблернекасаетсямеждународно-правового аспекта понятия суверенитета, но из его рассуждений очевидно, что он возражает против того, чтобы поставить суверенитет над правом. Эта позиция, если ее применить к международному праву, характерна для русской науки международного права.

   Наконец, профессор Гельсингфорского университета С. А. Корф в своей статье «Понятие суверенитета» критикует германскую школу государствоведения, отстаивавшую представление об абсолютном суверенитете и пришедшую в лице ряда ее представителей к отрицанию международного права. Он отмечает, что эта германская теория не привилась на русской почве. «Русское государствоведение в лице современной молодой школы,— пишет он,— гордо и открыто провозглашало принцип суверенитета, верховенство права над государством, власть коего право должно связывать, оформлять и обязывать. Такая постановка вопроса стала у нас общепризнанной (за очень малыми исключениями), что следует считать большой заслугой русской науки».

    С.А.Корф различает три значения понятия суверенитета: суверенитет государства, права и народа. Первое значение равносильно понятию полноправности государства в отличие от особенности неполноправных государств, но очень далеко до всемогущества и безграничности государственной власти. Второе значение — это юридический принцип, суверенитет или верховенство права, составляющий аксиому современного правового государства. Третье значение — «начало политическое, которым должна выражаться мысль существования государственной организации для народа, а не наоборот; этим обосновывается понятие демократического государства, для многих являющегося идеалом современного государственного строительства».

   Эти выделяемые Корфом три значения понятия суверенитета по сути дела означают три различных понятия, и из них только первое значение соответствует понятию государственного суверенитета. Второе и третье значения — это особые понятия, связанные одно с теорией правового государства, другое с теорией народного суверенитета, и обе эти теории не имеют непосредственного отношения к науке международного права.

   Рассмотрение взглядов русских юристов о государственном суверенитете показывает, что они в своем подавляющем большинстве были далеки от свойственной многим германским юристам того времени концепции абсолютного суверенитета, стоящего над правом, и в частности над международным правом, и, отстаивая принцип государственного суверенитета, неизменно подчеркивали его связанность уважением к международному праву и международным обязательствам.

   Равноправность государств вытекает из понятия о международном общении; в этом смысле она есть «теоретическое» начало. Но было бы несправедливо не признавать за ней никакого практического значения и отрицать положительные ее основания».

    Мартене специально выступает против тенденций великих держав вершить дела других государств. «Притязания некоторых государств называться «великими державами» представляются с точки зрения международного права ни на чем неоснованными, хотя это название признается за ними в виду особенного их политического могущества и международного значения. Но во всяком случае ничем не могут быть оправданы попытки этих государств распоряжаться судьбой остальных, вмешиваться в их внутренние дела и управлять их международными интересами».

  В таком же духе высказывается и Даневский: «Право на равенство в международном общении вытекает из внешнего государственного суверенитета (верховенства). Оно требуется общением между народами, охраняется последними необходимо потому, что международное общение имеет дело со множеством, одинаково суверенных политических тел, соприкасающихся между собой необходимо и обязательно в сфере внешних отношений, право на которые истекает из внешнего суверенитета государств. Поэтому государства равноправны в юридическом смысле, хотя фактически не равны. Начало равноправности общепризнанно... и имеет последствием признание за государствами одних прав и соответствующих им одинаковых обязанностей. Так называемые «великие державы», хотя имеют большие силы и средства для осуществления своих прав, не обладают никакими большими правами и не могут предписывать законы для государств слабых».

   Связанный с кафедрой международного права Петербургского университета Д. П. Никольский в своих популярных лекциях по международному праву о равенстве государств говорит следующее: «... Равенство государств может быть признано только в теории, на самом же деле оно не существует. Государства не равны и по своим правам и по своим силам. Понятно, что и договоры, заключаемые между неравными государствами, почти никогда не являются выражением безусловного равенства. Делая эту оговорку, можно установить основное правило международного права: все государства, несмотря на их относительное неравенство, взаимно обязаны уважать независимость друг друга, соблюдать неприкосновенность границ, поддерживать друг с другом правильные сношения и оказывать взаимное покровительство подданным друг друга».

  Тем самым, отмечая фактическое неравенство государств, Никольский признает взаимность, а следовательно и равенство как юридическое начало. Треплин, касаясь равенства государств, пишет, что юридическое равенство независимых государств выражается в признании полного равенства на море (морской церемониал) и в том, что на международных конференциях и конгрессах каждому государству принадлежит один голос106. Далее, он, как и другие, отмечает фактическое неравенство государств при наличии их юридического равенства: «Независимые государства, будучи юридически равноправны, фактически неравны между собой... Фактическое неравенство государств обусловливается различием их политического могущества и создающих его материальных сил: количества населения, объема территории, богатства народа и Грабарь приводит примеры неравенства государств еще на протяжении XIX в., а затем и начала XX    в. Такими примерами он считает то, что политические конгрессы XIX в. (от Венского до Берлинского) были собраниями великих держав и что великие державы устанавливали законодательные нормы не только по политическим, но и по другим вопросам, таким, как ранги дипломатических агентов (1815, 1818 гг.), режим черноморских проливов (1841 г.), вопросы, регламентировавшиеся в Парижской декларации о морском праве 1856 г. и в Лондонской декларации о праве морской войны 1909 г.108 Он также обозначает в качестве примера юридического неравенства то обстоятельство, что современное международное право создало целый ряд институтов, приспособленных исключительно для крупных держав; в числе подобных институтов он называет право вмешательства, посредничество и добрые услуги, такие виды репрессалий, как мирная блокада, занятие чужой территории, а в области международного управления — неодинаковые взносы в Бюро Всемирного почтового союза, неодинаковые расходы на Бюро Постоянной Палаты Третейского суда, распределение голосов в соответствии со взносами в Международном сельскохозяйственном институте; он заключает свой перечень примером проекта Международной призовой палаты. «Только что изложенные события международной политической жизни XIX века и начала нынешнего столетия,— пишет он по поводу приведенных им примеров,— свидетельствуют о том, что жизнь отказалась от последовательного проведения начала равенства и сделала отступление в пользу начала неравенства, создав для великих держав своеобразное привилегированное положение, отличающее их не только фактически, но и юридически, от прочих держав».

   Грабарь считает, что международная организация, для того чтобы быть прочной, должна быть основана на неравенстве. «Такое признание юридического неравенства в известных случаях даже неизбежно при установлении более прочной организации, ибо последняя мыслима как нечто длительное лишь в том случае, когда отражает на себе то неравенство, которое на деле существует между отдельными ее членами» 110. Более того, по мнению Грабаря, юридическое равенство может только ослабить международную организацию, ибо сила, не имея возможности проявить себя в формах юридических, непременно проявит себя в форме самой нежелательной — обращения к своим собственным средствам. «Правильная и прочная международная организация, поэтому, не только может, но и должна быть основана на признании действительно существующего соотношения сил между государствами»

   Грабарь считает, что необходимость установления юридического неравенства вытекает из того, что права государств должны находиться в соответствии с их обязанностями. Государства, замечает он, охотно отказываются от абсолютного равенства там, где речь идет об обязанностях. Но прав не должно быть без обязанностей, поэтому можно ожидать, что, как только будут определены обязанности и выполнение их будет поставлено условием соответствующих прав, государства сами не будут настаивать на равенстве своих прав, не имея возможности нести равных обязанностей.

     Грабарь заверяет, что установление принципа юридического неравенства отнюдь не должно привести к олигархии в международной жизни. Только при совпадении интересов великих держав можно было бы опасаться возникновения такой олигархической формы, при которой второстепенные державы потеряли бы всякое значение. Наступление подобных условий представляется маловероятным. Малым державам придется наряду с великими принимать участие в вопросах законодательства, суда и управления, но их участие выльется в более определенные формы и в зависимости от фактических условий будет более или менее значительным. Можно представить, продолжает он, двоякую форму этого участия: группировку государств по определенным рангам и, что более вероятно, группировку государств не абсолютную по рангам, а относительную, с различной долей участия каждого отдельного государства по различным вопросам международной жизни. «Во внимание в этом случае будет принято не абсолютное могущество государства, а его относительное значение и его интересы в каждой отдельной области законодательства и управления особо».

   Далее Грабарь указывает, что нельзя ожидать, чтобы такой поворот в международной практике сразу получил официальное признание. Но и в настоящее время можно констатировать стремление к распределению государств по группам, которое должно будет волей-неволей установиться, как только международная организация примет более осязательные очертания, окрепнет и упрочится. Соединение и распадение государств — все должно будет найти своевременное отражение и на взаимном распределении государств по рангам. Установление рангов государств даст возможность связать их с существующими рангами дипломатических агентов, которыми ныне определяется роль и влияние отдельных государств.

   Такой строй Грабарь называет «реальным равенством государств». Он пишет в заключение своей статьи: «Международная организация рано или поздно должна установиться. Но она может быть прочной и рассчитывать на устойчивость только в том случае, если в основание ее вместо фиктивного равенства будет положено реальное равенство, в виде равного участия равных групп населения, того населения, которое в настоящее время допущено к законодательству и принимает участие в решении всех государственных вопросов». Населению России или Великобритании, замечает он, не может быть дан равный голос в решении международных вопросов с населением Люксембурга, Коста-Рики или Панамы. «Участие государства в решении этих (международных.— Д. Л.) вопросов должно находиться в известном соответствии с количеством полноправного населения, живущего на его территории»   Из этих слов следует, что решающим критерием для определения степени участия государства и международных делах и его международно-правового статуса (ранга) Грабарь считает количество его населения.

   Грабарю возражает Корф в статье «Принцип равенства государств в современном международном праве». Но Корф не возражает Грабарю, так сказать, в упор. Он согласен с Грабарем, что происходит поворот к международной организации и что эта организация требует преимущественной и ведущей роли великих держав. Но он считает, что для отказа от принципа юридического равенства государств не пришло еще время, так как этот принцип служит гарантией прав малых государств, без которой они не войдут в международную организацию.

   Корф оспаривает возможность классификации государств по рангам, которую предлагает Грабарь. «Мы утверждаем,— пишет он,— что задача эта со¬вершенно неисполнима, если стремиться отвлечься от гегемонии великих держав. Только последняя является вполне реальным определенным фактом, и только деление государств на великие державы и «прочие» может, благодаря чисто историческим обстоятельствам, быть взято как нечто действительно существующее».

    Корф полагает, что теоретически международная организация «может быть построена на принципах либо монархии, либо аристократии, либо демократии». Практически же, по его мнению, невозможна ни монархия, ни демократия, так как обе они несовместимы с гегемонией великих держав, а возможна только аристократия, по с одним ограничением. «Аристократия в международном общении возможна только при одном непременном условии — создании таких гарантий, которые обуздывали бы правительства великих держав и действительно защищали бы права и интересы государств малых». Такую аристократию он называет «конституционной аристократией». Он пишет:    «Резюмируем теперь сказанное в следующем положении: время настало для создания международной организации, причем историческое развитие международного общения указывает нам ясно, что внешняя форма такой организации может быть построена лишь на аристократическом принципе. Но для этого требуется создание некоторых условий, без коих, по нашему крайнему разумению, подобная организация будет безжизненна; малые государства не будут в состоянии без таковых соглашаться на участие в организации; а без них ведь невозможна в конце концов никакая международная организация. Под названными условиями мы подразумеваем примирение противоречия гегемонии великих держав с защитой прав и самостоятельности держав малых. Другими словами... мы скажем, что раз необходима и даже неизбежна международная аристократия, то таковая должна быть аристократией конституционной».

   Общей предпосылкой для создания такого международного строя Корф считает установление суверенитета права над государством. Он строит свои рассуждения следующим образом. Начало равенства до сего дня было политической гарантией малым государствам, гарантией недостаточной, часто нарушаемой, но все же гарантией. Нам говорят, что настало время для ее упразднения, так как она не соответствует действительному положению вещей, международное общение ее переросло и прежнее преобладание великих держав необходимо превратить м юридический принцип. Мы полагаем, что еще к этому не готовы, так как прежнюю гарантию малым государствам нам нечем заменить, не существует еще других гарантий защиты небольших держав от посягательств на их права и интересы больших держав. «Последние должны быть сначала прочно обузданы правом; только когда суверенитет права над государством установится твердо и окончательно, не страшна будет малым государствам международная аристократия».

   В заключение своей статьи Корф пишет: «Только при такой правовой обеспеченности могут малые государства отказаться от начала равенства, только тогда таковое можно будет окончательно похоронить, заменив политическую гегемонию великих держав юридическим принципом неравенства, предложенным названными учеными (имеются в виду Грабарь, Хакс и Бэти.— Д. J7.)».

    И Грабарь и Корф совершенно недостаточно оценили значение принципа юридического равенства государств как основы международного общения и необходимого условия прогрессивного развития международного права. Не смотря на фактическое неравенство государств, и даже и условиях существования международной организации, и которой великие и малые державы играют неодинаковую роль и поэтому принимают неодинаковое участие, юридическое равенство государств остается незыблемым принципом международного права. Как показывает опыт, современности, Организация Объединенных Наций, в которой пять великих держав занимают особое положение, будучи постоянными членами Совета Безопасности и обладая в нем «правом вето», в целом основывается на принципе суверенного равенства своих членов. Без юридического равенства государств международное право не может носить демократического характера и содействовать развитию международного сотрудничества.

   Без этого принципа международные отношения неизбежно свелись бы к какой-то иерархии государств, а таковая в живой действительности попросту невозможна, ибо международное общение по самой своей природе — это такое общение, которое основано не па господстве и подчинении, не на привилегии, а на соглашении и равенстве.

   Рациональное зерно в рассуждениях Грабаря и Корфа заключается в том, что, отмечая критерий соответствия прав государств их обязанностям и ответственности (о последнем, как мы видели, специально говорил Грабарь), они подчеркивали особую роль великих держав В; международной организации и в этом отношении в известном смысле как бы предвосхитили будущее. Структура международных организаций, появившихся в XX в., Лиги Наций и Организации Объединенных Наций, неразрывно связана с особым положением и особыми правами в них великих держав, и это особое положение и особые права великих держав — непременное условие эффективности международной организации в современных условиях международной жизни. Поэтому можно сказать, что Грабарь и Корф, несмотря на неприемлемость их концепций в целом и несмотря на различие их мнений, в этом именно вопросе уловили реальные тенденции развития международных отношений.



Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Blischenko 2017


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика