Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

Группа ВКонтакте

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Оправдание частной собственности: путь к признанию, утверждению, принятию (свобода, справедливость, нравственность)
Научные статьи
15.01.13 13:18


  
ЕврАзЮж № 12 (55) 2012
Теория права
Донцов С. Е.
Оправдание частной собственности: путь к признанию, утверждению, принятию (свобода, справедливость, нравственность)
Автор продолжает в третьем номере ЕврАзЮж свое концептуальное понимание об истинной ценности частной собственности: «Право собственности и вещные права: абсолютность, неприкосновенность, святость» – №10-2012; «Оправдание частной собственности: святость, духовность, поиск этического обоснования» – №11-2012.
  
    «Обосновать частную собственность, значит показать ее необходимость для человека, ее жизненную целесообразность и ее духовную верность. Это значит указать те существенные свойства человека – естественные, инстинктивные и духовные…» – так звучит один из исходных тезисов у И.А. Ильина, выражающий суть подхода к собственности и других русских учёных.

   «Характеристика собственности через категории «свобода», «умственная принадлежность», «метафизическая природа личности»… трактовка сущности собственности в основной ее ипостаси (как явления цивилизации, продолжающего человека в вещах)… способна возвысить ее, обозначить высоко значимые общечеловеческие, социальные и моральные характеристики» – отстаивается С.С. Алексеевым трактовка сущности собственности в его наиболее цитируемой нами научной работе, что совпадает с мыслями многих русских юристов, например, Б.Н. Чичерина: «…основание и назначение собственности лежит в отдельной личности ее свободной собственности при свободном труде».

    В.Д. Зорькин, будучи в целом последовательным, анализирует публично- и частноправовые основы именно права собственности или, если и говорит о собственности (а не о праве собственности), то определяет её как «систему экономических и правовых отношений».

   Сразу оговоримся, что жесткий или мягкий позитивистский характер научного подхода к рассмотрению любой проблемы (право собственности – не исключение) свойственны всем учёным советской школы права, имевшей базой европейскую и русскую школы права.

   Как точно заметил И.С. Аксаков, объясняя проблему русской юридической науки в восприятии русского исторического материала, «наше русское государственное право до сих пор даже вовсе не введено в философское или научное сознание: оно не имеет гражданства в западноевропейской науке, а русской науки этого права вовсе не существует. Русские учёные юристы – большей части гелертеры русского происхождения», они не имеют и не смеют иметь… «другого юридического миросозерцания», коснувшись громадного и многовекового русского культурного и исторического опыта, нравственных его основ признают, что с этим надо считаться, несмотря на то, что он в их представлении… «противоречит всем требованиям науки и цивилизации…».

   Сейчас излишний позитивизм можно считать одной из преград на пути реализации доктрины правопонимания, будто это «…доставшаяся нам в наследство от советского времени жесткая версия легизма…», но при этом утверждать, что «конституционные основы собственности составляют два фундаментальных начала: во-первых, свобода и неприкосновенность собственности как прирожденного (естественного) и неотчуждаемого права человека»…, т.е. «естественного», очевидно, только от правоспособности до способов правовой защиты, а если и выходить за рамки сугубо правового мышления, то в плане постановки вопроса «воссоздания в России массовой моральной нормативности».

   У С.С. Алексеева также характеристика собственности в конечном итоге ее «святости ныне вообще» (как мы отмечали в другой части настоящей работы) через вышеназванные категории («свобода» и т.д.) ведет к правовому статусу собственности, элементом которой является защищаемая законом неприкосновенность, что вряд ли может «возвысить» понятие собственности до «моральных характеристик».

   Прав был современный философ, говоря, что недостаток современного законодательства и причина кризиса права в том, «…что в нем мало обоснования надчеловеческими инстанциями» и есть только принуждающая или ограничивающая (стесняющая) сила нормативных актов.

   «Метафизическая природа личности». Вспомним, что метафизика по Аристотелю в его понимании «первой философии» или «теологии» – это учение о Боге. Это обращение к внутренним эмоциям и воле субъекта права, который «прежде всего духовно организованная душа» (И.А. Ильин), т.е. характеристика собственности через правосознание субъекта права собственности (Б.Н. Чичерин).

   Заметим, что, может быть, в достаточной мере случайно, т.е. без осознания абсолютной необходимости, но где-то подспудно частная и другие формы собственности находятся в ст. 212 ГК, которая называется «субъекты права собственности» (хотя речь в ней идет по большей части об имуществе). Это объяснимо еще и потому, что форма собственности – правовая модель (юридическая конструкция) как бы отождествляет собственника и его правомочия с вещами.

   И.А. Ильин, священник П. Флоренский подходили к проблеме частной собственности с точки зрения двух различных пониманий человека, на которые надо принципиально опираться: духовное или недуховное9 существо человека.

  Для В.Д. Зорькина человек, его права и свободы – главная конституционная ценность («человекоцентристская модель», что соответствует ст. 2 Конституции), и человек … «существо правовое», и мировой финансовый кризис – результат нарушения верховенства права10, т.е. для него по всем признакам право – ценность абсолютная.

   Относительно человека такой подход напоминает знакомый тезис перестройки по М.С. Горбачеву: «социализм – строй подлинного, реального гуманизма, при котором человек на деле выступает мерой всех вещей».

  Отсюда, с либеральных и демократических позиций, через право В.Д. Зорькиным формулируются другие принципиальные для права (и права собственности) понятия, например, о справедливости, которая бывает двух аспектов: «уравнивающая» т.е. формальное равенство всех перед законом и судом, и «распределяющая», пропорциональная (воздаяние «равным за равное», «каждому своё», «каждому по делам его»).

   Обратившись к не столь далекому перестроечному прошлому, легко находим точно такой же подход к справедливости как соразмерности между трудом и вознаграждением, деянием и воздаянием, заслугами и их признанием, правами и обязанностями. Если такой соразмерности не достигалось, то виновато было не право, а закон, который неадекватно отразил потребности общества, нарушил принципы равенства и справедливости.

  Распределение вообще характерная особенность права гражданского, которое дает порядок и формы экономическому распределению, т.к. «…гражданское право есть право распределения» и института права собственности, ибо «…где нет собственности, там и распределения быть не может, все сливается в безразличный хаос».

   Дальше по пути рационалистических объяснений и практических обоснований продвигается теория (концепция) цивилизма В.С. Нерсесянца как либерального правопонимания. Эту теорию можно было не рассматривать, если бы она прямо не касалась этических и правовых обоснований права частной собственности, существующих в концепциях, например, И.А. Ильина, П. Флоренского, С.С. Алексеева, а также Н.А. Бердяева, С.Л. Франка, П.Б. Струве и др.

   В теории цивилизма ключевым является подход к понятию социальной справедливости (во всяком случае, В.Д. Зорькин рассматривает эту теорию в главе с названием «Социальная справедливость и право»), хотя для цитируемого им В.С. Нерсесянца это более широкое понятие – юридическая категория (составная часть формального равенства), а те или иные требования так называемой социальной справедливости «…можно выразить в виде абстрактно-всеобщих требований самой правовой справедливости в соответствующих областях социальной жизни».

  В.Д. Зорькин пишет, что концепция цивилизма разработана в конце перестройки, но можно найти определение справедливости как правового понятия (принципа) и общей меры свободы и равенства, данное В.С. Нерсесянцем еще в 1983 г.

  В 80-е годы справедливость часто обсуждалась учёными в плане соотношения с понятиями «право – закон – законность – нормативность».

   Это было актуально всегда, но тогда готовилось «ко времени», а потом прошла 19 Всесоюзная конференция КПСС, поставившая целью сделать закон основной правовой формой в зарождавшемся правовом государстве.

   Близко к обозначенной выше точке зрения в отношении понятия справедливости стояли и другие учёные, например, С.С. Алексеев: «…справедливость приобретает значение правового принципа в той мере, в какой она воплощается в нормативно-правовом способе регулирования, в тех началах “соразмерности” и главного масштаба и т.д., которые присущи самому построению правовых институтов».

   Некоторые учёные шли дальше и утверждали, что «право – только справедливые нормы», а сама «справедливость в общем виде характеризует человеческие идеалы».

    Имели место и более поздние попытки связать справедливость норм права с их истинностью, выдвигался тезис, что справедливость – предпосылка, фундамент истинности норм, истинная норма, которая воплощает справедливость, что справедливо – то и истинно.

   Если исходить из того, что человек – существо духовное, то для него никогда не будет правилен никакой ответ, если вопрос об истине будет стоять в материалистической плоскости, т.е. «что такое истина»? Неважно – в философии или праве.

  Спаситель на суде у прокуратора Иудеи Понтия Пилата не ответил на его вопрос «что есть истина?». Спаситель знал лишь ответ на вопрос «кто есть истина?». На вопрос же «что есть истина?» существует несчетное количество ответов, и все умозрительные.

    Ф.М. Достоевский точно выразил подход к истине человека, как существа духовного, когда написал, что «…если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось остаться со Христом, нежели с истиной».

    Сейчас модно вспоминать и повторять слова, принадлежащие Святому Благоверному князю Александру Невскому, что «Не в силе бог, а в правде».

   И.Л. Солоневич высказал достойное внимания мнение относительно нравственного императива слова «правда»: «Римские легисты вопроса о правде не ставили, не ставили его и французские юристы… Не ставили его ни Британская, ни Германская империи… Вопрос о правде – это чисто русский вопрос и… вот в этом вопросе – и «донкихотском» и «достоевском», таком отвлеченном и как будто немощном – заключается страшная сила русской государственности».

  Заметим, что в источниках русского права («Русская правда») вообще не было термина «закон», были термины «правда» и «суд» (в термин «закон» до нормативных актов Петра I практически не использовался). «Правда – суд справедливый (правосудие)».

    Формула «правовой справедливости» (признаки, примеры) у В.Д. Зорькина – это адекватность, пропорциональность, соразмерность.

    Как отмечалось экономистами и юристами применительно к отношениям собственности, это всегда отношения распределения, проблема, названная природой вещей, обусловленная как раз «… несоразмерностью между надобностью к доступным распоряжению количеством экономических благ» (позиция К. Менгера). Здесь, по мнению К. Менгера, в соотношении потребностей и количества результат может быть трояким: а) потребность превышает доступное к распоряжению количество благ; б) потребность меньше количества благ; в) потребность и доступное количество благ покрывают друг друга. По предположению К. Менгера, для большого количества благ справедливым оказывается первый результат и, как следствие этого, постоянный конфликт между «наделенным» и «обделенным»25, потребность защиты прав или тех, или других (или и тех, и других) через установление некого правопорядка, и границы такой справедливости будут постоянно оспариваться.

   Типичная картина для современной России, где крупная частная собственность находится в руках 7 % населения, и отмечается постоянно растущий разрыв между соотношением доходов богатых и бедных (в России в 2000 г. «коэффициент фондов» был равен 13,9, в 2012 – 16,3), что оценивается как несправедливость.

    Нелигитимность приватизированной собственности, и, как следствие этого, появление группы (7 %) крупных «неправомерных» собственников – «это в итоге причина неэффективности российской экономики» (В.Д. Зорькин). Это пример нарушения «уравнивающей» и «распределяющей» справедливости в вопросе собственности.

  Другой учёный, А.Ф. Черданцев, отмечает существование самых различных формул справедливости, а именно: «…каждому поровну», «каждому по результатам его труда», «каждому по его усилиям», «каждому по заслугам» и т.д. И, наконец, наиболее обобщенная формула – «каждому – своё» (последняя была использована как лозунг на воротах одного из концлагерей нацистами – С.Д.) и большинство их так или иначе находит отражение в праве и «…получается, что может быть множество истин применительно к одной норме». При этом А.Ф. Черданцев обоснованно замечает, что при таком подходе «…справедливость напрямую зависит от истинности», и если и когда норма закрепляет неравенство, то истинная норма становится несправедливой и истинность и справедливость вступают в противоречие друг с другом».

  Ничего удивительного при чисто позитивистском подходе к пониманию взаимодействия права, закона и справедливости, что точно заметил, например, В.С. Соловьев, когда более ста лет назад писал о рациональной социальной справедливости: «…Воздействие равно действию, равное за равное, око за око, зуб за зуб… Поскольку моя сила не нарушает внешнего общественного равновесия, закрепленного законом, поскольку она составляет мое право… законность никак не ручается за справедливость».

    Норма права, ее справедливость «в виде абстрактно-всеобщих требований самой правовой справедливости» (В.С. Нерсесянц)30, принимаемые как суждения ученого или законодателя «в отрыве от этических основ конкретного государства (морали и нравственности), политики, существующего уровня правознания» игнорируют специфику отражения правом действительности».

   Несколько замечаний по поводу формул справедливости. Кто из тех учёных, которые их приводят, доказал их неразрывную принадлежность хотя бы к праву или юриспруденции? Можно было узаконить любую из приведенных выше формул, сделав ее неким идеологическим постулатом и даже правовым понятием (например, в СССР в совместном постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР), ныне этого сделать в нормативном акте нельзя.

   «По известному изречению Солона, – пишет В.Д. Зорькин, – Ничего сверх меры». В государственной жизни при осуществлении власти не должно быть ничего сверх правового, надправового, и далее «… важнейшее положение, раскрывающее базовую суть правовой концепции Конституции РФ, содержится в ч. 3 ст. 17 Конституции РФ… данное положение восходит к так называемой… формулировке фундаментального «золотого правила» нормативной регуляции: “Не поступайте по отношению к людям так, как вы не хотели бы, чтобы люди поступали по отношению к вам”».

    Позволим себе заметить, что данная формулировка «золотого правила» взята из Евангелия от Матфея, глава 7, стих 12 (МФ, 7, 12), т.е. уже в государственную жизнь привносится и сверх- и надправовое.

   Приведенная несколько перелицованная евангельская истина действительно привлекательна и полезна для души и пригодна для жизни человека, умеющего на основе религиозного духовного опыта смиряться (смирять свой эгоизм) во имя других (без духовного опыта соблюдение «золотого правила» превратится в пожизненную муку).

   Некоторые современные философы также обращаются к процитированному выше «золотому правилу»: «При необходимости согласия с моралью право в неоднородной стране должно было бы опираться на всеобщую мораль. Такая мораль существует. Её правило: поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой. В формулировке И. Канта: «Поступай всегда только по таким правилам поведения, которые ты хотел бы сделать основой законодательства».

   Проблема в том, что приведенные В.Д. Зорькиным и В.В. Бибихиным «формулы», взятые отдельно, являются лишь «правдоподобной гипотезой», не составляют основу формирования религиозного сознания и, как следствие этого поведения, не могут быть использованы в качестве этической основы предлагаемого правового средства (не только потому, что их по действующим формальным основанием нельзя узаконить), но и прежде всего потому, что рассматриваемые формулы не более чем признаки предмета познания. Они должны быть восприняты человеком (в том числе законодателем), усвоены и утверждены в нем определенным методом, причем только религиозным, где предмет и метод религиозного опыта нераздельны.

    Есть ещё один подход к пониманию справедливости как олицетворению пропорциональности, соразмерности именно в отношении собственности: как выстроенная «…Юридическая конструкция гражданской собственности – конструкция идеальной доли каждого гражданина в общей собственности всех граждан (по модели т.н. цивилистической, гражданской собственности В.С. Нерсесянца)34, и все это (справедливость и гражданская собственность) основано на формально-правовом равенстве собственников.

   Формальное равенство всех собственников (независимо от формы собственности: частной, государственной, муниципальной и иных форм) предусмотрено законом (ст. 9 Конституции РФ), им же охраняется (ст. 9 Конституции ст. 212 ГКРФ), является основой метода регулирования отношений (собственности в том числе) гражданского права.

    Принципиально важно, что в современной России, изначально в 90-х годах, это равенство было провозглашено, но не обеспечено правовыми средствами и, более того, обеспечено заведомое неравенство граждан СССР к объектам приватизируемой социалистической собственности (т.н. «ваучеры» умышленно не были узаконены как ценные бумаги, причем как именные, а не ордерные или на предъявителя).

    Но это как раз и вытекает из либерально-демократической доктрины и обозначения согласно ей выбираемых правовых средств, когда «законность никак не ручается за справедливость» (В.С. Соловьев), когда «соразмерность» и «главный масштаб», которые «присущи самому построению правовых институтов» отражают справедливость «в той мере, в какой она воплощается в нормативно-правовом способе регулирования» (С.С. Алексеев).

  Другой подход к пониманию справедливости и смысла равенства основан для понимания человеком только как существа духовного.
 
    «Ибо каким судом судите, таким и будете судимы; какой мерой меряете, такой и вам будут мерить» (Евангелие от Матфея, МФ 7,2). Это истина, (не формула, требующая аргументации всегда), которая есть в трех Евангелиях и адресованная человеку – существу духовному.

    Предложим некий подход как вариант, допускаемый, например, В.Д. Зорькиным, если выходить за рамки сугубо правового мышления в плане всего лишь постановки вопроса «о воссоздании в России массовой здоровой нормальной нормативности»37, что возможно с использованием определенных достижений философии права, искавшей, по мнению цитируемого учёного, нечто общечеловеческое, т.е. всеобщее, которое соотносится с культурно специфическим т.е. особенным, не допуская превращения человека в вещь, в так называемого одномерного человека, окончательно отчуждённого от своей подлинной человеческой сущности».

    Представление о человеке только как о правовом существе (хотя и разумном), превращает его как раз в «одномерного человека». При таком подходе у человека нет иного «масштаба» правосознания, свободы, справедливости, кроме правовых институтов, узких возможностей нормативно-правового регулирования (право наделить, право ограничить, право признать).

    Вследствие опоры на право как на «абсолютную ценность» учёные приходят к выводу и доказывают, что, например, в акционерных обществах (иных предприятиях, имущественных комплексах и т.п.) как бы не прикрывался людской субстрат предприятия или коммерческого общества термином «персонал», всё же при более детальном анализе оказывается, что в круг объектов собственности… входит человек…, что по ряду позиций отбрасывает действующий правопорядок, характерный для собственности, далеко назад, когда человек мог быть поставлен в один ряд с вещами… при этом, казалось, не должно быть антисоциальных последствий и ситуаций, т.к. «ряд практически существенных вопросов решается в данном случае при помощи публичных императивов трудового права…Но, как бы то ни было, работодатель остается собственником, и с принципиальной стороны, касающейся пределов и императивности прав собственника, имеющих по традиции неограниченный характер, возникают сложные проблемы», решение которых невозможно только посредством механизмов, имеющихся в распоряжении публичного гражданского и частного права; «… здесь открываются врата в новый мир собственных отношений, которые уже изначально во многом порывают со сферой гражданского, частного и, более того, (пусть последующие слова будут в чем-то условными) ведут в неведомый праву мир, в немалой мере относящийся к внеправовой собственности и власти, и их роли в жизни общества». Есть современные примеры превращения человека в вещь39. Этот «новый мир» отношений не относится к миру духовному. Он далек от этических начал, как от них отделены законы. Вопрос в том, сакральному или земному закону человек (общество) готов отдать приоритет, чтобы сформировать мотив поведения, сокращая имеющуюся отдалённость (разрыв, несовпадение) этих законов.

   Поэтому: во-первых, надо признать существование разрыва (несовпадения) иначе, ведь зачем тогда труд философов и правоведов над проблемой поиска неких «категорических «императивов», «золотых правил», поиска «сущности права» и т.д.

   Во-вторых, отмечая все трудности поиска, не прекращать попыток найти точки соприкосновения духовного мира с правом, избегая прямого использования в праве неких готовых этических формул и религиозных истин, т.к. право по своей сути не аксиоматично.

   В-третьих, быть последовательными по пути движения, и допуская, например, существование чего-то очень важного для права «общечеловеческого как такового», констатируя, что «правовая система не будет полностью действовать, если она лишена фундамента в виде нравственного общества», нельзя без веских оснований вдруг оговориться, что «погружаться» в моральную проповедь не дело правоведов»40. Проповедь – задача священника, а задача правоведения может и должна состоять в поиске морального обоснования права.

  Правоведы просто обречены адресоваться ко всем социальным нормам, существующим в обществе, и «погружаться» в установление их содержания, в том числе и прежде всего в этические нормы (нравственность, мораль – ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, ст. 13, ст. 52 Конституции, ст. 1 ГК РФ и т.д.), т.к. без этого невозможно сформировать сколько-нибудь понятного представления об элементах (аспектах) правил поведения, сложившихся или складывающихся в обществе, и оценить их. Такой подход к социальным нормам утверждался и в советском праве, т.к. хотя «сферы действия права и нравственности не всегда совпадают, но многие этические понятия (свобода, справедливость и т.д.) адаптировались в праве…, основаны на морали».
  
   Есть позиция, согласно которой «право – ценность относительная, вторичная, инструментальная». Оно ценно постольку, поскольку является инструментом достижения определенных целей, утверждения, развития и охраны других, «…первичных по отношению к нему ценностей, таких как жизнь, свобода, честь, достоинство, благополучие человека, социальный порядок, демократия, справедливость, экономическая основа и т.п. Не случайно основные ценностные черты права выражаются в инструментальных оценках… даже в тех случаях, когда применяются оценки политического или морального характера, речь идет не просто о соответствии права политике, морали, справедливости, а насколько право является эффективным инструментом… утверждения справедливости и других моральных ценностей, вытеснения антиценностей. Право в отрыве от других ценностей может обрести свою противоположность».

   Вопрос в том, что это за ценности: «материальные жизненные отношения» или отброшенное К. Марксом и его последователями «общее развитие человеческого духа». Но уж что точно, так это то, что «правовые отношения… не могут быть поняты из самих себя».

   Здесь мы, конечно, не будем иметь в виду «экономические ценности», распределяемые посредством правового регулирования.

   Право, как известно, задумывалось римскими легистами как производная ценность от ценности божественной (пар. 1 Кодекса Юстиниана).

   Согласно принятому в 2000 г. Архиерейским собором Русской Православной церкви документу – «Основы социальной концепции Русской Православной церкви» – абсолютным владельцем всей собственности является Бог, а человек лишь имеет производные этого права – относительные права собственности для использования во благо и себе, и ближним.

    Право как таковое, по нашему мнению, не должно рассматриваться как «высший идеал».

  Если говорить о точности понятий, то для социального государства, коим провозглашена Россия (ст. 7 Конституции РФ), это очевидно может считаться неким «социальным идеалом».

   В конце ХІХ – начале ХХ веков лучшие западноевропейские и русские юристы уделили много времени и сил определению «добросовестности», практике использования этого понятия (более того, юридического термина), и поневоле погрузились в область этики.

   Принципиальное различие в подходе ученых заключалось в том, по какому пути следует пойти: поднимать ли правовые понятия добросовестность, разумность, злоупотребление правом до уровня этических («социального идеала»), или остаться в рамках некого согласованного нормативно-правового способа регулирования (т.е. напротив, «опустить» этику к праву).

   Тема не закрыта окончательно по сей день, хотя движение в сторону нормативного решения задачи (если угодно – тенденция) обозначилась еще на далеком историческом переходе от древнего «Божественного права» к «Естественному».

   Идея поднять понятие добросовестности и разумности до уровня социального идеала, который должен был состоять в знакомой нам формуле: «… Лицо чужие интересы и чужие цели делает своими», по мнению известного русского цивилиста И.Б. Новицкого, была слишком возвышенной: «…Так высоко положительное право и судебная практика подняться не могут», и далее: «Иное дело – только сообразование собственного интереса с чужими, установление известных границ для проявления эгоизма, признание интересов общества; именно такое признание интересы общества и должны получить в доброй совести… установить равновесие интересов, взаимную их связь, осуществить внимание чужим интересам, насколько оно требуется нравственными воззрениями среды»47. Вот так: без возвышения до нравственно уравнивающей справедливости и опускания до «нравственных воззрений среды».

    У учёных-юристов русской и советской школ права такой подход преобладает (некоторые объяснения этому мы попытались дать выше), что можно было бы доказать многочисленными ссылками на высказывания этих учёных.

    Видимо, такую тенденцию и имел в виду Б.Е. Пашуканис, когда определял справедливость как ступеньку, по которой этика спускается к праву.

   Учёные, занимающиеся историей права, констатируют давнюю и устойчивую тенденцию принесения «естественного права» в жертву позитивному праву, в своеобразное идолопоклонство перед позитивным правом, которому «…хотели приписать неизменность и абсолютную действительность, необоснованно сблизив при этом право позитивное с правом “естественным”».

   На практике это выражается в постоянном поиске законодателем и учёными уравновешивающего интереса для «балансирования» его с защищаемым нормой права интересом частного лица (группы лиц), и этот интерес, конечно, сообразно замыслу учёных-позитивистов, объявляется «общественным интересом» (И.Б. Новицкий) или «публичным интересом общества и государства» (В.Д. Зорькин).

    Пример и результат такого «метода» можно найти в положениях ст. 1065 ГК РФ о предупреждении причинения вреда (имеющих косвенное отношение и к частной собственности, если предприятие, о котором идет речь в ст. 1065 ГК, находится в частной собственности). Согласно этой статье суд может приостановить или прекратить деятельность предприятия, создающего опасность причинения вреда, но может и отказать в иске, если приостановление или прекращение деятельности предприятия противоречит «общественным интересам». Этого термина нет ни в Конституции РФ, ни в ст. 1 ГК «Основные начала гражданского законодательства». Таким образом, вред будет возмещаться (ч. 2 ст. 1065 ГК), и далее причиняться в «общественных интересах». Видимо, в этом случае этика «спускается» вместе с законом ниже примитивного уровня здравого смысла.

    Далее по пути вытеснения позитивным правом всех ценностей права «естественного» и разрыва с ним и само государство, опирающиеся только на право позитивное, решает, что в устанавливаемых им нормах справедливо, а что несправедливо вплоть до того что «то, что оно решило, всегда справедливо. Но оно претворяет свои решения в жизнь не на основе фундаментальных ценностей, а на основе власти.

    Движение государства в этом направлении ведет по пути возможного отрицания даже существующего принципа законности и разрушения сложившейся веками теории и практики применения правоотношений собственности.

   Так, внесенный в Государственную Думу РФ Д.А. Медведевым (тогда – Президентом РФ) проект Федерального закона «О внесении изменений в части первую, вторую, третью и четвертую Гражданского Кодекса Российской Федерации, а также в отдельные законодательные акты Российской Федерации», предполагает узаконить владение как фактическое господство над объектом.

   Владение, в том числе помимо правомочия владения, через фактический доступ «приобретателя» к объекту владения и наделения правом на защиту владения незаконного владельца – независимо от того, принадлежит ли ему право на объект владения, включающее правомочие владения (см. ст. 209, 211, 215 проекта Закона).

    Оправдывая такой подход, еще дореволюционный учёный И.А. Покровский писал, что для всех остальных «частных лиц» «… даже вор и грабитель должен оставаться человеком».

   Можно попытаться «протолкнуть» и такую справедливость и защитить ценность в лице вора и грабителя, что не будет понято даже субкультурным криминальным социумом, где есть свое представление о человеке, но этика при этом «спустится» уже даже не к праву.

   Вернемся на время к «идеалам» и возможному пути движения к ним.

    Для права и иных социальных норм (исключая религиозные истины) постановка вопроса об «идеале» либо не пригодна вообще, либо он неправильно поставлен (непонятен, немотивирован, не соответствует «нравственным воззрениям среды»), либо труднодостижим, наконец, недостижим вообще. «Представляется прежде всего несомненным, что нельзя свести понятие добросовестности к внутреннему чувству, к внутреннему голосу, подсказывающему, как нужно поступить в данный комбинации… нельзя также удовлетворяться… социальным идеалом Штаммлера, принципом любви Петражицкого…», «так как выражение этой мысли недостаточно определено и преувеличино» (И.Б. Новицкий). И индивидуализация и субъективизация каждого случая добавляет проблем, т.к. она «должна быть куплена дорогой ценой – превращением судьи в общего контролера гражданского оборота, следящего за справедливостью и нравственностью (цен) и прочее» (И.А. Покровский), и все-таки «идеалы… как маяки, указывают нам дорогу, но сами пока недосягаемы».

    «Защищать право – всегда и во всем. Бороться за то, чтобы Россия взяла правовой барьер и стала действительно правовым государством. Сознавать при этом, как далек подобный идеал от действительности». Россия не взяла еще и «… барьер массового устойчивого правосознания» (В.Д. Зорькин).

   Заметим, что Россия никак не может «взять барьер» как минимум только на нашей памяти с 80-х годов (со времени 19 партийной конференции КПСС).

   «Мы можем достоверно знать только то, что имеем в опыте. «В нашей отечественной истории отчетливого опыта права и правового государства мы не имеем», – пишет философ права В.В. Бибихин, а Ф.А. Степун отмечает, что формальное правосознание в России постоянно «приглушено».

   Есть серьезные основания полагать, что право и правовое государство – сомнительный идеал, маяк, указывающий в России дорогу. Идя по этой дороге при помощи Конституции и принципиально требуемой позитивным правом «сбалансированности», не удается добиться, чтобы в самой Конституции ликвидировать недостаточную «…сбалансированность сдержек и противовесов»58 в праве вообще и в гражданском праве в частности преобладания запретов.

   Есть ведь еще «идеал», куда лучше проверенный временем (веками), неисчислимым количеством человеческих жизней, изученный философами, философами права, юристами, вокруг которого выстраиваются признаваемые современными учеными всякого рода «категорические императивы».

    Обратимся к позиции учёного, наиболее часто цитируемого всеми упомянутыми выше юристами – Б.Н. Чичерина: «Есть, однако, идеал общий для всех людей – это идеал нравственный. Нравственный закон один для всех… Различие может заключаться лишь в степени развития и широте нравственного сознания; но коль скоро это сознание достигло точки, на которой оно способно усвоить себе нравственный идеал, так последний остается непоколебим и непреложен как самый нравственный закон. Такой идеал представляется человечеству в лице Христа»59. К сожалению, в жизненной практике многим людям свойственно вспоминать об этом нравственном идеале только в кризисных ситуациях.

   Такая ситуация в государственных масштабах сложилась во время сентябрьско-октябрьских событий 1993 г. Автор настоящей работы не стал бы вспоминать их хотя бы потому, чтобы «не сыпать соль на раны» В.Д. Зорькина, но он сам в своей монографии обращается дважды к 1993 г., в том числе справедливо призывая не допустить сейчас и в будущем перехода к «революционному праву» идеологов «неконституционной Конституции».

   Оценивая содержание Указа Президента РФ от 21 сентября 1993 г. № 1400 (кстати, подготовленного доктором юридических наук), скажем словами В.Д. Зорькина (в отношении приватизированной собственности), что этот указ имел «сомнительную легитимность».

   К концу сентября 1993 г. определились два возможных принципиальных пути выхода из ситуации. Первый – переговоры между, условно говоря, «Кремлем» и Верховным Советом РФ при третейском судействе Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II. Второй – путь правовой, через определенное решение Конституционного Суда.

  В.Д. Зорькин избрал второй путь. Решение было принято, но им самым «недобросовестным» образом воспользовалась представительная власть. Первый путь также не обеспечил мирного исхода (из-за срыва переговоров).

   Но конечная ценность (если угодно – историческая) пути переворотов заключалась в том, что «Кремль» в лице Ю.М. Лужкова, С.А. Филатова, О.Н. Сосковца и др., по нашему глубокому убеждению, продемонстрировал полную готовность признать «вне» и «надправовые» решения Святейшего Патриарха как высшего духовного авторитета. В таких ситуациях (пользуясь терминологией Б.Н. Чичерина) «степень развития» и «широта нравственного сознания» в критической ситуации вообще формируются быстрее и достигаются тем, кто испытал некие «муки совести» даже не за свои поступки, и сознательно, ответственно и бесповоротно принял решение подчиняться моральному закону (вероятно, в том числе по мотивам безысходности использования принципов позитивного права, когда от него не ждут мира).

  Далеко идущих выводов из событий 1993 г. никакая власть так и не сделала (кроме строительства неких «нормативных баррикад» по обе стороны «ветвей власти»).

   Возвращаясь непосредственно к теме, признаем, что в обоснование своей точки зрения можно находить сторонников и противников из числа личностей исторических, авторитетных в научном мире и т.п.

   Главное, в принципе, определиться: первое – возможно ли вообще применение к праву, а значит и к праву частной собственности нравственной идеи («социальной идеи» и т.п.), второе – можно ли это оформить легитимно, и на какой «элемент» или правомочие в составе права частной собственности это можно или нужно распространить, либо изменить условия для самого частного собственника.

    Первый возможный ответ – вообще нельзя. В.Д. Зорькин в своей монографии приводит высказывание «крупного современного западного социолога» З. Баумана, который с горечью отмечает: «Поскольку сутью всякой морали является ответственность (? – С.Д.), которую люди берут на себя за человечность других, то именно она должна стать мерилом этических стандартов общества… Будем откровенны: у нас нет веских рациональных причин считать себя «сторожами своих братьев», заботиться о них, да и вообще быть моральными… Только сама нравственность может поддержать себя»61. Как говорится: «Кесарю – кесарево, а Богу – Богово»?

   Нет, этот тезис не подойдет к обоснованию позиции противников возможной совместимости нравственных истин и соответствующего им поведения людей с иными обличенными в некую официальную форму социальными нормами (в т.ч. правовыми).

  В процитированном библейском тексте ответа Спасителя фарисеям заложена другая истина: исполнение формального закона может не противоречить исполнению закона нравственного.

   Заметим, что «веских рациональных причин» быть моральным нет и не может быть ни у кого (разве что для самосохранения или напоказ).

   Нравственный идеал признается и живет только в «сердечном уме» (которого просит верующий человек у Христа во многих известных молитвах).

 «Говорить об осуществлении нравственного идеала в человеческих отношениях помимо внутреннего устроения души человеческой, которое составляет основание и корень всякой нравственности, есть чистая нелепость», – писал Б.Н. Чичерин62. К этой принципиально важной позиции мы еще вернемся позже.

   Подчеркнутое З. Бауманом отсутствие у людей веских и сугубо рациональных причин быть моральными, заботиться о других, нести ответственность за результат многовековой работы формальной морали и соответствующего правопорядка по пути ухода от права божественного к формализовано-естественному, где все меньше и меньше следов древнего божественного права, движения к правовым нормам «как к идеалу».

  «Безбожие разлагает в человеческой душе все священные основы жизни: веру, совесть, честь, верность, любовь к отечеству, правосознание, чувство ответственности… справедливость».

    Четко выраженные признаки отражения в законе «не уравновешивающей» справедливости встретить непросто. В Гражданском Кодексе это, пожалуй, правила п. 3 ст. 1064 (исключение – как правило, обязанность лица возмещать вред, причиненный правомерными действиями, хотя и тут законодатель оставляет за собой право установить обязанность возмещения вреда в случаях, предусмотренных законом) и ст. 984 ГК (когда правомерные действия связаны с выступлением в чужом интересе без поручения). Учёные хотя и связывают эти правила с «общеправовыми соображениями» и «началами справедливости», однако все равно ищут какой-нибудь якобы объединяющий, уравнивающий критерий: «Очевидными примерами являются имущественные потери собственника при ограничении в общественных интересах его прав собственности или действий, именуемых крайней необходимостью», – пишет О.Н. Садиков.

   Правда, непонятно, где тут обозначен «общественный интерес», если речь в ст. 1067 ГК идет об устранении опасности, угрожающей, в частности, другим лицам (а возможно, и их собственности). При этом законодатель предоставляет суду право «с учётом обстоятельств» освободить от «обязанности возмещать причиненный вред» (ч. 2 ст. 1067 ГК). В ст. 980 – 984 ГК также нет «общественного интереса». Есть интерес «чужой» и ряд оценочных критериев поведения лица, действующего в чужом интересе (очевидная выгода, польза, заботливость, осмотрительность).

  Есть учёные, которые находят признаки восстановления справедливости в известных гражданскому праву обязательствах, вследствие необосновательного обогащения (глава 60 ГК), но при этом более всего видят проявление справедливости в восстановлении «экономического баланса»65, оставляя как бы «для истории» то, что в римском праве с прямой отсылкой (Д. 50.17.206) к естественному праву учитывалась и морально-эмоциональная сторона кондикционного обязательства – устранение обиды другого лица, или, как отмечал Л.И. Петражицкий, – восстановление у участников гражданского оборота «чувства справедливости», предотвращение у них развития «антисоциальных мотивов».
 
  Современное законотворчество также дает примеры попытки выйти за пределы «уравнивающей», «распределяющей» справедливости. В феврале 2012 г. в Госдуму РФ был внесен проект Федерального закона «О потерпевших от преступлений», где в качестве основных принципов (ст. 3, 4 проекта) названы доступность разумного и справедливого возмещения вреда и социальное партнерство, восстановление социальной справедливости, поскольку выплата компенсаций потерпевшим предполагается за счет внебюджетных средств, поступающих из источников, не имеющих отношения к конкретному случаю причинения вреда личности или имуществу граждан, в т.ч. за счет добровольных взносов граждан (ст. 8 проекта).

   Стремление достичь в законе не только эквивалентно-уравнивающей (прежде всего в стоимостном выражении) справедливости хотя бы с весьма относительной точностью совпадения этических начал с возможностями сугубо позитивистской правовой формы было, есть и будет потому, что у людей (законодателей в том числе) всегда будет присутствовать генетически утверждённое переживание справедливости как «нравственного и религиозного кода», выраженное, например, В.С. Соловьёвым, И.А. Ильиным, П. Флоренским, Б.Н. Чичериным и другими учёными.

  «Стоять за свое даже бесспорное право может быть неправо, ибо это может происходить от эгоизма и пристрастия, стоять же за всякое чужое право и во всяком случае как за свое это и есть дело прямой справедливости» (В.С. Соловьев).

   Справедливость, по мнению И.А. Ильина, это как раз не уравнивание неравных, а неравный подход к неодинаковым людям, с обязательным учётом того, чтобы право «…не применялось без оглядки в слепом равнодушии… учитывались личные свойства субъектов и их намерений; она требует, чтобы всюду, где только право может выступать на поддержку морали… применение нормы служило бы этой высшей идеи…». При этом надо «…не искать справедливости в виде общих правил или в виде государственных учреждений… она не система, а жизнь, …и её нужно представлять себе в виде живой и предметной любви к людям…», и только тогда справедливость по-настоящему «… социальна, она блюдет чувство меры» и «может создавать в жизни и в отношениях людей все новое и новое предметное неравенство».

   Отголоски такого подхода к справедливости можно найти в статье В.В. Путина о построении социальной справедливости.

   Такой подход к справедливости может быть естественным продолжением Евангельской истины (МФ 7, 12), положенной в основу формирования вышеупомянутого «золотого правила», и такой подход подразумевает следование другой истине: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (ГАЛ 6, 2), и ещё одной: «Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви» (Рим. 13, 8). Это новое чувство справедливости совершенно очевидно понимается и разумеется людьми, которые распоряжаются своей собственностью, отдавая свои денежные средства, например, на лечение детей, которых они никогда не видели и знают о них только по объявлениям в газете (таких людей не несколько, а тысячи), как, например, это делал трагически погибший хоккеист Ярославского «Локомотива» И.Л. Ткаченко (перечислив на благотворительность более 10 млн. рублей).

   Ничего общего с такой справедливостью, выраженной в поведении частного собственника, не имеет «реальный общественный договор» о принципах построения новой системы отношений по поводу собственности70 «под давлением нужды и необходимости»71, т.е. по «социальным обстоятельствам» (И.А. Ильин).

   Возвращение во времена Платона, «…который не ожидал ничего хорошего от политического аппарата демократии с его надстройкой в виде теории договора», повторное создание «индивида без индивидуальности» и переход к «свободной всеобщности или абстрактной свободе» (подмеченной Гегелем еще в Риме 3-5 веков н.э.), «…которая с одной стороны ставит абстрактную власть государства… над конкретной индивидуальностью, а с другой – в противовес этой всеобщности формирует саму личность, объективную свободу “я”, которую следует отличать от индивидуальности». «Философия “общественного договора” своим главным положением делает индивида, эта философия человеческого “я”, изолированного и самонадеянного, она избегает понятия “мы”, т.е. появляется абстрактный человек, самый искусственный, самый правильный… – выдумка изобретательного ума».

   С «общественным договором» связана и теория гражданской (цивилистической) собственности, (цивилитарное право), которое при сохранении формального правового равенства «обогащается количественно новым методом – уже приобретённым равным правом каждого на одинаковый для всех минимум собственности», «арифметический размер доли каждого гражданина-собственника…».

   И.А. Ильин считал «общественный договор» просто выдумкой изобретательного ума, и выдумкой вредной и опасной как при построении государства, так и права, его отраслей и институтов. «Социальные обстоятельства вовсе не означают, что всех гребут под одну гребенку, всё народное богатство распределяют «по головам» и каждую субботу глядят, есть ли какой доход, чтобы опять же ровненько его распределить, положив начало новому неравенству… Все это было хорошо известно из опыта прошлых столетий. Нивелировку имущества проводить не следует потому, что она противна природе и свободе, а если где-то пойдут на это, то очень скоро поймут все те ужасные и безрезультативные последствия, перед которыми их поставит жизнь»74. Проявление интереса к теории общественного договора и другим известным социальным формам распределения собственности, и в том числе частной собственности, без учёта сущности и содержания её духовного центра – человека (с его «метафизической природой») – характерное явление времени. Первопричина такого явления уже частично объяснена выше убедительными, по нашему мнению, выводами историков права (процитированных по работе Исаева И.А.), которые можно дополнить логическим анализом того, что «ясные в своё время (в римском праве)» сакрализованные зачатки «естественного права», отражавшиеся в принципах неравенства, первенства и иерархии «…были оттеснены на задний план… позже, сложившись в триаду «свобода, равенство, братство», эти принципы в своей совокупности породили идею правового государства, основанную насвоеобразном идолопоклонничестве перед природой и позитивным правом», а естественному праву отводилась лишь роль некого безусловного критерия «…этико-политической оценки самого позитивного права…», «основываясь при этом на умозрительной идее принципа равенства, и позитивное законодательство вынуждено было также учитывать этот принцип»75. Всё сказанное выше, к сожалению, непреложный факт современной действительности, и это надо воспринимать как данность. Однако это еще не окончательный и не подлежащий обжалованию приговор. Вся триада «свобода, равенство, братство» регулярно шатается, и от нее достаточно легко отделяются ее части, или они просто теряют свой условный смысл и ценность. Наполеон Бонапарт в своё время заменил в триаде – путеводной звезде, породившей его самого – слово «братство» на слово «собственность». «Свобода» как идеал для России с ее многовековой исторической нравственностью, имеющей религиозную основу, как этическое начало общества, составляющие «культурный, нравственный и религиозный код» в традиционно православной стране» (В.Д. Зорькин)76 без сакрального обоснования не имеет смысла для человека духовного, а для бездуховного – бессмысленна перед напором «зла», только путь к вседозволенности, осознание себя как способного действовать «по своему», без подчинения чужой воле вообще, свободного от обязанностей, запутавшегося в своей свободе. И тот, и другой человек не может взять «барьер массового устойчивого правосознания (В.Д. Зорькин) по разным причинам: духовный человек этот правовой барьер не может воспринять в силу его условной, бессмысленной для него значимости, а бездуховному это не надо: он живет без всякой обязанности, и этой тоже. Да и не правовой барьер человеку надо сначала взять в России. Лишенная сакральной основы, «душа русского человека не осмысливает права его единой целью, и государства – его верховным заданием», при этом «когда воля русского человека верна себе, то она неверна праву и родине, а когда она лояльна, то она покорна за страх, напрягается лишь наполовину и, в сущности, не верна себе…», «… свобода – это духовный воздух человека» (И.А. Ильин). И здесь бессмысленно ратовать против юридического порядка,… который не предполагает ничего кроме свободы и собственности (Б.Н. Чичерин)77. Очевидно, всё говорит о том, что «кризис права» опосредован кризисом нравственности, что касается, конечно, и права собственности. Политики, иерархи Православной церкви, экономисты, философы и просто граждане ставят нравственный кризис на первое место. Это, например, следует из опубликованного в периодической печати мнения Президента Казахстана Н. Назарбаева, Патриарха Кирилла, экономиста Н. Кричевского, писателя-сатирика, артиста и т.д.

   Даже журналисты многоликого «Московского комсомольца» пишут, что «на самом деле» все происходящее в России – «это кризис веры, кризис свободы. Ведь самый свободный человек – истинно верующий, но это почему-то никто не понимает» (заметим, «никто» – это громко сказано. – С.Д.). «Вера и свобода – практически одно и то же. Тут мы подходим к кризису самого человека, его внутреннего мира, его морали79. Речь идет о внутренней свободе, которая «… отнюдь не есть отрицание закона и авторитета, т.е. беззаконие и самомнение. Нет, внутренняя свобода есть способность духа самостоятельно увидеть верный закон… признать его авторитетную силу и самостоятельно осуществить его в жизнь» (И.А. Ильин).

  Здесь И.А. Ильин имеет в виду волю, способную увидеть верный закон, не силу формальную (представленную в позитивном праве) духовно индифферентную, а волю сакрально мотивированную.

  Чисто формальную волю имел ввиду К. Маркс, когда писал, что «… воля не должна утверждать себя взамен закона: ее роль именно и заключается в том, чтобы открыть и сформулировать действительный закон».

   Формальную, политическую свободу невысоко ценят не только историки и философы права, но и практикующие учёные. Говоря о завоеваниях буржуазных революций, В.Д. Зорькин пишет, что приближение к их идеалам связано… «не со свободой и тем более не с братством, а именно с равенством».

   Однако о равенстве стоит поговорить в другой работе, поскольку это имеет самое непосредственное отношение уже к частной собственности и к частному собственнику.


Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Blischenko 2017


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика