Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

В кризисе юридической науки во многом виноваты сами учёные
Интервью с доктором юридических наук, профессором, заслуженным юристом Российской Федерации Николаем Александровичем Власенко

Группа ВКонтакте

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


ВЛИЯНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ДЕТЕРМИНАНТ КРИМИНАЛЬНОЙ СУБКУЛЬТУРЫ НА КРИМИНАЛИЗАЦИЮ ЛИЧНОСТИ
Научные статьи
16.01.13 14:02



 
ЕврАзЮж № 12 (55) 2012
Криминология
Попович Е.В.
ВЛИЯНИЕ  ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ  ДЕТЕРМИНАНТ  КРИМИНАЛЬНОЙ  СУБКУЛЬТУРЫ  НА  КРИМИНАЛИЗАЦИЮ  ЛИЧНОСТИ
Статья посвящена раскрытию «социального лица» человека, совершившего преступление и выступает продуктом взаимодействия социально-культурных и психо-биологических сил, которые формируются в различных видах общественной деятельности.
  

 

Связь социальных условий с преступным поведением имеет сложный характер, причем всегда социальные условия проявляются в преступлении, преломляясь через личность. Однако в одних случаях они заранее, в процессе длительного специфического социального взаимодействия, накладывают относительно устойчивый отпечаток на личность и в результате порождают не отдельные ее преступные акты, а устойчивую неправомерную ориентацию, что проявляется в системе правонарушений. Такая личность способна совершать преступления даже при изменившихся условиях, если не изменилась она сама, приспосабливая для себя при необходимости среду и преодолевая возникающие препятствия.

  Криминальная субкультура была и остается предметом пристального внимания многих правоведов, социологов, психологов, педагогов, лингвистов и других специалистов. В частности, эту проблему всесторонне исследовали В. Пирожков, Ю. Антонян, В. Верещагин, Г. Калманов, А. Баляба, Е. Виленская, Э. Дидоренко, И. Мацкевич, А. Прохоров, С. Сергеев, А. Кочетков, В. Батиргареева и др.

   Цель данной статьи заключается в исследовании психологического влияния криминальной субкультуры на криминализацию личности, поскольку человек не получает от рождения готовой социальной программы, она создается в нем общественной практикой в ходе его индивидуального развития. Никаких генов для «фиксирования» духовного состояния человека не существует, черты человеческой психики формируются с помощью общественно-практической деятельности людей.

  Преступное поведение практически всегда рассматривалась в системе координат «среда – преступник», но при этом, по-разному решался вопрос о том, какой из двух факторов играет первичную и решающую криминогенную роль. В XIX веке отобразилась борьба двух крайних взглядов, один из которых наиболее полно был выражен в работах Ч. Ломброзо.

  Ч. Ломброзо усматривал первопричину преступности в самом преступнике и считал определяющими его врожденные анатомо-физиологические аномалии и психические особенности. Без биологических аномалий «среда физическая и среда социальная не в состоянии объяснить преступления», – писал ученик Ломброзо Ферри. Представители антропологической школы ставили себе в заслугу то, что обратили внимание на человека, который совершает преступления, но именно они утверждали, что против «врожденных» преступников «нет никакой терапии. Единственная мера против них – убивать их или удерживать в исправительных учреждениях; последним способом удалось бы избежать рецидивов»2. Что касается «детей, заклейменных наследственностью», то «воспитание в подобных случаях бессильно», – писал Ломброзо.

  Теории биологической природы преступлений и роли человека в их этиологической обусловленности именно как биологического, а не общественного индивида проповедуют и до настоящего времени. Они многовариантны и используют подходы как с позиций фрейдизма, «характерологического» учения, теории конституциональных наклоностей, так и многих других.

   В советской литературе в свое время подвергались убедительной критике попытки биологизации преступного поведения и его причин4. Существенным, на наш взгляд, является то, что в человеке вообще нельзя выделить в каком-то «чистом виде» его биологические особенности, по отношению к нему не может стоять вопрос о «социальном» и «биологическом». Все без исключения характеристики испытывают на себе влияние процесса социализации индивида, поэтому ни одна из них не может рассматриваться в качестве чисто биологического фактора. Для выражения интеграционной сути биологии человека применяется термин «социально-биологический», потому что в ходе социального развития личности происходит дальнейшее развитие ее биологии, «включенной в состав ее интегральной социальной природы».

   Вместе с тем, не исключена ситуация, когда в результате патологии, врожденной или приобретенной, нарушается нормальный процесс социализации индивида и он, вследствие болезненного состояния, не может в должной мере руководить своими действиями или отдавать себе в них отчет. Такие случаи исключают признания индивида вменяемым, и, следовательно, он не может быть предметом внимания криминологов. Криминологи, как специалисты по проблемам преступности решают другой вопрос: почему психически здоровые лица, которые могут осознавать свои действия и руководить ими, могут избежать соответствующие преступное деяние, все-таки его совершают?

    Современные сторонники наследственной предрасположенности к преступному поведению фактически тоже избегают вопроса о вменяемости. Они объявляют ее «неуклюжим диагностическим инструментом», а лучшим средством ресоциализации преступников с аномалиями поведения считают поселить их в специальные закрытые учреждения «независимо от степени их вменяемости». Как отмечал в связи с этим Д.Р. Лунц, «такие взгляды, происходящие из биологизации антисоциального поведения, смывают грани между психической болезнью и неболезненными проявлениями, а также между мерами наказания и принудительным лечением».

   В ходе криминологического изучения важен анализ личности во взаимодействии с социальной средой, поскольку преступное поведение порождает не сама по себе среда или отдельное лицо, а лишь их взаимодействие.

    Социальная среда – это общество, не только объективные условия и обстоятельства, определяющие поведение человека, но и непрекращающаяся деятельность людей, которые создают и изменяют указанные обстоятельства, – людей как продукта и источника социального развития7. Поскольку влияние социальной среды на преступное поведение носит сложный характер, принципиально неправильным будет рассмотрение преступности не только с биопсихологических, биосоциальных, но и с вульгарно – социологических позиций. Расхождение взглядов большинства криминологов прошлых лет обусловлена вовсе не тем, что одни не признают факта взаимодействия, а другие отстаивают его важность и разоблачают вульгарно-социологический подход. Важно какой смысл вкладывается в такое взаимодействие. Признание сложности механизма детерминации преступного поведения, процессов взаимодействия, которые лежат в его основе, не исключает необходимости определения ведущей стороны взаимодействия, решения проблемы первичного и производного, исследования причинно-следственных закономерностей, в том числе и в «традиционно аналитическом аспекте». Сказанное тем более важно, поскольку на личность преступника практически нельзя эффективно воздействовать, не внося коррективы в ее социальную среду, не меняя способы взаимодействия с такой средой8. Но при этом нельзя не учитывать и участие в соответствующем взаимодействии личности как относительно самостоятельного феномена. В результате неверна и другая крайняя позиция, берущая в криминологии свое начало от Лакассаня, основателя так называемой «французской школы», противопоставляющей теории врожденного преступника теорию социальной среды. Лакассань признавал физические и психические аномалии преступников, но считал их социально приобретенными и приходил к выводу, что последнее дает основание обращать внимание только на социальные воздействия.

    На сегодняшний день также не все авторы в должной мере учитывают то обстоятельство, что личность преступника представляет для криминологии самостоятельный интерес, поскольку она не просто отражает определенные внешние условия, но выступает активной стороной взаимодействия. Для нее характерна сознательная, целенаправленная деятельность. Выявление причин и условий преступного поведения в случае игнорирования указанных обстоятельств основывается на прямом сопоставлении некоторых данных об объективных социальных явлениях и процессах, с одной стороны, и данных о преступном поведении, с другой стороны. Иногда сравниваются жилищные условия преступников и непреступников, уровень доходов в их семьях и т.д. В последнее время чаще всего речь идет о последовательных корреляциях данных о преступности с набором сведений об объективных социально-экономических условиях, но в том и другом случае практически не учитывается роль личности. Между тем важно и то, как личностью воспринимались соответствующие обстоятельства, на какую почву они влияли, во взаимодействии с какими факторами, как именно.

   Подобную связь можно назвать косвенной, имея в виду зависимость преступного поведения не вообще от личностных характеристик, а от устойчивых социально обусловленных отрицательных деформаций личности. При непосредственной связи преступление совершается под решающим влиянием взаимодействия личности и ситуации, которое существует в момент преступления или прямо предшествует его осуществлению.

    Как правило, косвенные и непосредственные воздействия социальной среды на преступное поведение взаимодействуют между собой, что порождает новые состояния личности и среды. Учет динамики их состояний очень существенный. Они в свою очередь тоже представляют определенные взаимодействия различных внутренних характеристик среды и человека. При этом внешнее взаимодействие (среды и человека) зависимо от указанных внутренних процессов.

   Одни состояния среды способны во взаимодействии с личностью более жестко и безусловно детерминировать ее преступное поведение, другие – в сложной взаимообусловленности различных обстоятельств, при значительном влиянии социально-психологических характеристик среды и человека.

   Преступное поведение, как и общественно приемлемое, реализуется в пределах физических, психических возможностей человека и характера ситуации. Это влияет на формы реализации соответствующих взглядов, мотивов удовлетворения потребностей. Например, подросток, не имеющий модных джинсов и испытывающий «снисходительное» к себе отношение товарищей – владельцев таких джинсов, может поступить по-разному: попросить у родителей деньги и постараться приобрести джинсы; заработать деньги самому и купить их, при определенных условиях преступным способом завладеть джинсами, совершив кражу или при отсутствии возможности тайно завладеть ими – грабеж, или разбой; попробовать самоутвердиться тем, что начать пренебрежительно отзываться о джинсах и демонстративно носить другую одежду; начать унижать достоинство владельцев джинсов путем пренебрежения, избиения и тому подобное. Таким образом, в зависимости от того, что собой представляет человек, в такой ситуации возможно и правомерное, и противоправное поведение, последнее может носить по своим формам, исходя из обстоятельств, и корыстный, и насильственный характер.

    По нашему мнению достаточно важный вопрос о сути различий преступного поведения от правомерного, ведь разница коренится в системе ценностных ориентаций, взглядов и социальных установок, то есть в содержательной стороне сознания. Сами по себе преступления нельзя рассматривать как какие-то особые действия с точки зрения их внешней характеристики, требующих необычных физических и психических возможностей индивида. Представляется, что именно в координатах ценностно-нормативной системы личности и социальной среды, их взаимодействии нужно искать непосредственные причины именно преступного поведения. При этом, по нашему мнению, следует помнить о трех моментах. Во-первых, речь идет не столько о декларируемых, желаемыех морально-правовыех идеалах и постулатах, сколько о непосредственной жизненной ценностно-нормативной системе, которая закрепляется в общественной практике, в сознании и деятельности человека. Во-вторых, подразумевается рассмотрение ценностно-нормативной системы, как общества, так и личности, не только в качестве начальных сторон социального взаимодействия, но и его результатов, влияющих на дальнейшие взаимодействия. В-третьих, важен анализ не только самих по себе ценностно-нормативных систем, но и условий их формирования, процессов реализации и функционирования.

   При ограничении рассмотрения криминологии социальных взаимодействий какими-то определенными их аспектами необходимо иметь четкое представление о том, в какой мере соответствующее ограниченное изучение способно объяснить преступное поведение и помочь в организации борьбы с ним. Так, если ставится цель объяснить не только то, почему поведение приобрело противоправную направленность, но и формы, в которых эта направленность была реализована, анализа только ценностно-нормативной системы оказывается недостаточно. Возникает необходимость в комплексной оценке взаимосвязи различных характеристик среды и человека.

   Мера социальной активности во взаимодействии со средой, способность противостоять негативным факторам последней у разных людей неодинакова. Например, само по себе несовершеннолетия существенно ограничивает степень активности человека – нередко виды, формы и границы социального взаимодействия устанавливаются взрослыми. Подростки не выбирают себе семью, школу, воспитателей, они не самостоятельны в социально-экономическом отношении, поэтому, как правило, не могут без помощи взрослых радикально менять свои взаимосвязи со средой. В силу возрастных особенностей подростки менее критично воспринимают внешние условия, не всегда в состоянии правильно их оценить, что также может при определенных обстоятельствах отображаться на преступном поведении. Однако криминогенную роль сами по себе особенности, присущие несовершеннолетнему возрасту, способны отыгрывать только в сочетании с неблагоприятными морально-правовыми моментами. Возрастная специфика присуща всем без исключения подросткам, а преступления совершает только крайне незначительная часть несовершеннолетних. Нельзя их поведение объяснять и общими для всего контингента характеристиками. По нашему мнению, именно в таком контексте должны оцениваться повышенная впечатлительность, внушаемость детей и подростков, акселерация и другие явления подобного порядка.

    В основе правомерного поведения человека лежат общественно полезные, социально значимые потребности. В таком поведении переплетаются сила общественных требований (норм морали, нравственности, права) и побудительная сила потребностей и интересов. Человек под влиянием социально значимых убеждений нередко действует вопреки личным потребностям, руководствуясь общественными интересами. Морально воспитанный человек всегда соотносит важные в социальном отношении поступки с требованиями морали. В одних случаях человек, проявляя благородство, пожертвует жизнью, не представляя себе, что можно поступить иначе. В других – при критической оценке своего поведения человеком используется более низкий критерий в результате неразвитости социальных свойств личности или их неполноценности. Иногда внешне положительные поступки человек совершает, преследуя свои узкоэгоистические интересы. В некоторых случаях личность находится в плену своих непосредственных потребностей, оценивая предметы и явления окружающей действительности с точки зрения удовлетворения этих потребностей в данный момент. Такое поведение хотя и является потребительским, но не всегда является преступным. В случаях, когда укоренившиеся антиобщественные взгляды и направления вытесняют общественные требования, не может быть речи о соотношении поступка с нравственностью и моралью, требованиями, которые предъявляются, и совестью. Здесь антиобщественное поведение вступает в противоречие с требованиями закона.

   Антиобщественное поведение порождается, прежде всего, извращенными, искаженными или мнимыми потребностями. В его основе могут быть и нормальные потребности, для удовлетворения которых избираются антисоциальные и противоправные способы и средства. При оценке поведения важны не сами потребности, а формы и способы их удовлетворения, не сами требования, а уровень их осознания и принятия индивидом.

   Объяснить любое преступление одними потребностями или противоправными способами их удовлетворения невозможно. Связь между непосредственными потребностями и антиобщественным поведением прослеживается далеко не во всех случаях. Если мотивы преступления определялись бы только потребностями, то достаточно было бы изменить их содержание, чтобы ликвидировать основу преступности. Такой взгляд ведет к упрощению при решении данных вопросов, не оставляя места сознанию индивида, социальным свойствам и качествам личности, которые отигрывают ведущую роль в регуляции поведения и его избирательности. В качестве психологической основы преступного акта и его мотивации следует рассматривать не только потребности, но и взгляды, причины неправильно сложившихся убеждений, интересы и другие факторы.

   Основная масса мотивов, вызывающих преступления, антиобщественные или асоциальные и лишь некоторые из них по содержанию не отличаются от мотивов обычного поведения, а осуждаются в связи с тем, что привели к общественно опасным последствиям.

  Определяя содержание мотивов преступлений, некоторые криминалисты относят к мотиву неосознанные влечения и стремления14. Другие говорят о понуждениях безотносительно к тому, осознаются они или нет15. Есть ученые, которые отождествляют мотивы с личными переживаниями16, эмоциями17, психическими состояниями.

   И.Г. Филановский определяя мотив преступления как «осознанный и конкретно опредмеченый интерес, побудивший к совершению общественно опасного деяния»19, правильно подчеркивает социальную обусловленность мотива преступного поведения, «но сам мотив в какой-то мере отождествляет с любопытством – социально-психологической категорией, имеющей самостоятельное значение». И.Г. Филановский прав в том, что «осознанное побуждение должно найти точку применения, должно найти объект (общественное отношение) и предмет, против которого оно и направляет свою деятельность. И тогда именно этот предмет и станет движущей силой, которая толкнула человека на преступление».

    В юридической литературе описываются различные схемы классификации мотивов совершаемых преступлений. Наиболее полной является классификация, предложенная П.С. Дагелем. Он выделил следующие группы мотивов: 1) антигосударственные мотивы – классовая ненависть к власти или к другому государству, национальная или расовая ненависть, месть за государственную и общественную деятельность; 2) личные мотивы: корысть, хулиганские побуждения, (месть, сексуальные побуждения, ревность, трусость или малодушие, жестокость, карьеризм, зависть и т.п.; 3) религиозные мотивы, религиозный фанатизм, мотивы религиозных предписаний, враждебное отношение к неверующим, предрассудки, мотивы, вытекающие из пережитков местных обычаев и т.п.; 4) личные мотивы, лишенные низменного характера: жалость и сострадание, родственные и дружеские чувства, обида в связи с действиями потерпевшего или других лиц, стыд, увлеченность какими-либо предметами или какой-либо деятельностью и т.п.; 5) общественно-позитивные мотивы: неправильно понятые интересы государства, предприятия, защита от общественно опасного посягательства, научный интерес и тому подобное.

   По мнению П.С. Дагеля, мотивы первой, второй и в подавляющем большинстве третьей группы носят общественно опасный характер. Мотивы четвертой группы общественно безразличны или носят положительный характер (в определенной ситуации они могут оцениваться и отрицательно). Мотивы пятой группы являются, как правило, положительными. Мотивы второй и четвертой группы выступают как партикулярно-личные, а в мотивах других групп преобладают политические и социальные интересы личности.

   В системе «преступление – преступность» в основе лежит деяние, человек находится где-то за скобками: личность преступника оторвана от совершенного преступления, является предметом самостоятельного исследования второго плана. В концепции криминальной субкультуры человек выступает основным фактором объяснения причин преступности, поиска закономерностей правопослушного и противоправного поведения в глобальной системе «человек – общность – общество».

   По сути, особых трудностей в адаптации такого подхода нет. В зарубежной криминологии уже давно произошел отказ от традиционного прямолинейного понимания причин преступности. Под причинностью, как правило, понимаются только функциональные взаимоотношения между определенными элементами и фактами.

   Практически вся теория причин преступности на самом деле выступает теорией причин формирования криминогенной установки и криминальной субкультуры. «Личность правонарушителя, – писал В.Н. Кудрявцев, – с его сознанием и волей – и есть то центральное звено «цепочки», которое связывает причину и следствие ... Поступок человека нельзя рассматривать как простую реакцию на внешнюю среду. Конкретная ситуация порождает волевой акт не сама по себе, а лишь во взаимодействии с личностью этого человека, преломляясь через его интересы, взгляды, привычки, особенности психики и другие индивидуальные черты. Установление статистических корреляций между различными явлениями свидетельствует о функциональной связи между ними, но еще не служит доказательством причинных зависимостей. Для этого надо раскрыть механизм действия соответствующих обстоятельств, в данном случае – механизм неблагоприятного нравственного формирования личности. Этот механизм очень сложен, разнообразен и полностью далеко не раскрыт».

    Поскольку криминальная субкультура отождествляется с понятием криминологии преступности, возникает необходимость разграничить статус криминологии субъекта криминальной субкультуры – носителя криминогенной установки как реализованной, так и нереализованной снаружи, и понятие преступника – личности, виновной в совершении преступления. Их разграничение позволит избежать необоснованных обвинений в том, что предложенное понятие автоматически делает преступниками лиц, виновных только за свои убеждения и побуждения, нематериализованные в конкретные действия.

   Субъектом криминальной субкультуры может быть личность, не достигшая возраста уголовной ответственности, освобождена от ответственности за давностью совершенного преступления, по акту амнистии и даже оправдана по приговору суда. В большинстве случаев субъекты криминальной субкультуры, несмотря на наличие криминогенной установки, в силу ряда причин вообще не совершают преступлений.

   Подмена понятий – вовсе не дань тенденции обновления научной терминологии, сложившейся в наши дни. Она обусловлена стремлением всесторонне охватить весь процесс формирования асоциального девиантного поведения. Сегодня при исследовании преступления и личности преступника используется информация из завершающего этапа: преступление уже состоялся, преступник разоблачен и имел время на осознание совершенного им деяния. В какой-то мере – это «стрельба по свету угасшей звезды», поскольку во многих случаях интерпретация причин, условий совершения преступления и даже его мотивов одной и той же личностью до задержания, в первые часы задержания и по окончанию отбывания наказания изменяется до неузнаваемости.

  В предлагаемой постановке в число объектов изучения вводятся носители криминальной субкультуры, которые еще не совершили преступления, что позволяет более «стерильно» исследовать механизм восприятия и формирования асоциальных установок, норм, ценностей, определять факторы, удерживающие носителей криминальной субкультуры от осуществления активных общественно опасных действий, выявлять возможные пути и средства предотвращения распространения криминальной субкультуры и ее разрушение.

  При изучении криминальной субкультуры появляется возможность учитывать методологическое требование социологов избегать этноцентризма – тенденции судить о других культурах с позиций своей собственной или официальной (господствующей). Американский социолог Уильям Грэм Самнер подчеркивал это еще в 1906 году. В книге «Народные обычаи» он доказывал, что любую культуру можно понять только на основе анализа ее собственных ценностей, в ее собственном контексте: даже людоедство и детоубийство имели смысл в тех обществах, где практиковались подобные обычаи (такой подход получил название культурный релятивизм).

   «Цивилизацией, – писал Г.Д. Гачев, – современные народы сближены, культурами разрознены. В обстановке все растущих международных контактов люди, которые даже придерживаются одной идеологии (так что различие классовых позиций не дает здесь объяснение), наталкиваются на какой-то предел понимания. Произносятся те же слова, формулы, а мыслится под ними очень разное – и главная беда в том, что об этом часто и не подозревают. Чтобы мнимое взаимопонимание максимально приближалось к настоящему, нужно делать поправку на национально-историческую систему понятий и ценностей, то есть учитывать, что представитель другого народа может видеть мир несколько иначе, чем я»25. Если не вдаваться в крайности, то учет этих особенностей позволит не только объективно познавать причины преступности, но и разрабатывать реальные, действенные предложения по криминализации и декриминализации соответствующих отношений.

   Подытоживая изложенное, можно констатировать, что криминальная субкультура, точнее субкультура, не является чем-то особенным, как это иногда представляется. В любом обществе существует преступность, и везде она обладает собственной субкультурой. Криминальная субкультура вбирает в себя плоды культуры общества и, паразитируя на этом обществе, подобным образом влиет на культуру, но выступает ее антиподом, но никак не продолжением. Человек развивается или в легитимной, по отношению к праву и морали, группе или в группе, которой присуща устойчивая система ценностей, отличающияся от системы ценностей, доминирующей в основном обществе.



Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Blischenko 2017


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика