Содержание журналов

Баннер
  PERSONA GRATA


Группа ВКонтакте

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Двойственность понимания государства и проблема её преодоления - Государство
Научные статьи
13.01.15 14:47
Оглавление
Двойственность понимания государства и проблема её преодоления
Государство
Все страницы








У нас большой ассортимент тельферов и электротельферов. Наши опытные специалисты помогут подобрать необходимое Вам оборудование.  Тельферы вся подробная информация на сайте http://shop.altima.ua

    Просвещенный абсолютизм Д. Гримм рассматривает как переходный период между абсолютизмом и либерализмом. Во Франции с середины XVIII в. сильная буржуазия считала себя стесненной старыми сословными ограничениями, госу­дарственным дирижизмом и стремилась к либеральным из­менениям. В то же время большинство немецкого бюргерства из-за отставания в экономическом развитии было не готово к либерализму и не ставило под принципиальное сомнение ведущую позицию государства. Монархи Австрии и Пруссии по своей инициативе принимали меры для преодоления фео­дальной системы и модернизации общества. Поэтому немец­кая «философия Просвещения видела в абсолютных монархах своих естественных союзников». Но она теперь начинала от­личать правителя от государства и понимать его функцию как службу государству, благо которого уже не совпадало с инте­ресом династии.

Во Франции, напротив, Просвещение выступало в союзе с буржуазией против государства, а абсолютная монархия за­щищала старый порядок тем упорнее, чем сильнее становился натиск третьего сословия. Французская буржуазия стремилась изменить общественное устройство и перейти от сословных феодальных отношений к индивидуальной свободе. При этом согласно либеральной доктрине должны вступить в действие механизмы самоуправления, которые автоматически обязаны создать экономическое процветание и социальную справед­ливость. Политическая власть представлялась только необхо­димым средством для достижения этой цели. Конституция должна была гарантировать ограничение функций государства, его зависимость от общества, выборное замещение государ­ственных постов, ограничение власти рамками законов, кото­рые принимает парламент.

Представление о возможности процветания общества без всемогущего государства подтачивает оправдание суверени­тета. Но французская буржуазия не отказывалась от сувере­нитета. Она нуждалась в сильной государственной власти для борьбы с сопротивлением старорежимных привилегированных сословий. Этим объясняется различие между конституциями, созданными в ходе французской и американской революций. Французская конституция сделала акцент на суверенном го­сударстве. В Америке, где не было феодализма и сословных барьеров, не было и нужды в либеральной социальной рефор­ме. Но во Франции публичная власть сначала должна была создать то состояние общества, которое в Америке появилось естественным образом. Поэтому Французская революция раз­рушала абсолютную монархию, но не суверенное государство. Она меняла только субъект суверенитета и переносила его с монарха на народ, от имени которого отныне исполнялись государственные обязанности. На смену патримониальному государству пришло абстрактное государство.

Завершив социальную реформу, французское государство могло вернуться и к защите свободы. По сравнению с абсолют­ным государством это означало не только функциональное ограничение государства, но и переворачивание приоритетов в соотношении государства и общества, общих и частных ин­тересов, публичного и частного права. Согласно либеральным воззрениям, частное должно иметь приоритет потому, что «невидимая рука рынка» обеспечивает общее процветание при том, что каждый преследует свой частный интерес. Но «госу­дарство и в своей редуцированной функции еще более нуж­далось в монополии легитимного физического принуждения и как раз этим отличалось от общества, которое со своей сто­роны было избавлено от власти и обращено на добровольную кооперацию». Приоритет общества при этом соблюдается постольку, поскольку оно предписывает государству условия использования публичной власти.

Но демократические принципы, призванные гарантировать справедливость, были существенно дезавуированы либераль­ной практикой. Во всех либеральных государствах избиратель­ное право распространялось на имущие и образованные слои. В то же время промышленная революция породила четвертое сословие, которому как раз не хватало имущества и образова­ния. В результате общий интерес, выражаемый на выборах, отождествился с буржуазными интересами. Правовому ра­венству партнеров по договору противоречило их фактиче­ское неравенство. При этих обстоятельствах невмешательство государства в частные отношения оказывалось поддержкой интересов более сильного класса. Этот опыт вызывал антиго­сударственную перемену в политической теории. Многие со­циалисты и синдикалисты Франции усматривали препятствие социальной справедливости в государстве как таковом. Также и марксистская теория сочла государство агентом классовых интересов.

В Германии, в отличие от Франции, преобладали ожидания социальной справедливости от действий государства. Кон­ституции в сравнительно небольших немецких государствах были не завоеваны народом, а добровольно предоставлены монархами. Они гарантировали свободу частных интересов, тем не менее, монархи оставляли за собой нераздельную го­сударственную власть. Народные представительства стояли, по сути, вне государства. Свобода немецкого бюргерства заклю­чалась не в выработке коллективной воли, а в непричастности к государственному управлению. С одной стороны, государ­ство утратило абсолютную власть над обществом, с другой стороны, общество не имело превосходства над государством в смысле народного суверенитета. Общество казалось скопле­нием частных интересов, не способным без государства достичь общего блага, а тем более сплотиться ради единого принци­па. «Превозношение и идеализация государства, достигшие кульминации в философии Гегеля, были неизбежными след­ствиями совершенно приватного представления об обществе в Германии». Преобладало скорее субстанциальное, чем функциональное понимание государства. В Германии, в от­личие от Франции, носителем суверенитета представлялся не народ, а государство как таковое.

    Немецкое государство нельзя было считать ни выразителем интересов господствующего класса, ни результатом столкно­вения различных общественных интересов. Оно имело неко­торую независимость от частных интересов, не свойственную даже странам более прогрессивным в конституционном праве. Оно не было в такой же мере буржуазным, как его западные соседи. Если оно практиковало экономический либерализм, то он оставался подчиненным государственному интересу как средство для модернизации общества. Поэтому в Германии со­циальные идеи гораздо меньше направлялись против государ­ства, чем во Франции. Напротив, от монархического государ­ства ожидалось решение социальных проблем. Так, помощь рабочему классу в его затруднительном положении требова­лась в разных индустриальных странах, но именно в Герма­нии она оказалась эффективной. Благодаря патерналистской позиции государства Германия стала ведущей в социальной политике вопреки ее конституционной реакционности.

Смена абсолютизма либерализмом изменила функции и конструкцию государства, но не его природу. Именно те­перь она проявилась неприкрыто в своей абстрактности и без­личности. Довершив монополию власти, государство явило свою идентичность в качестве противоположности обществу. Правда, основа идентичности изменилась. При абсолютизме идентичность государства опиралась на политическую моно­полию, которая оставляла обществу политически пассивную роль. Но эта монополия исчезла, когда народ включился в по­литику в качестве суверена, как во Франции, или участника в тех или иных политических решениях, как в Германии. Тем не менее государство осталось различимым феноменом и при либерализме. В монархической Германии отличие государства от общества проявлялось в предметном различии публичных и частных дел. Но и в тех странах, где государство опиралось на принцип народного суверенитета, не допуская немецкого типа разделения государства и общества, государство все-таки отличалось своей функцией охраны порядка и безопасности, используя монополию на физическое принуждение.

В настоящее время опять заметна неуверенность при опре­делении понятия государства в его соотношении с обществом. Д. Гримм объясняет это изменениями, которые произошли в функциональных отношениях между государством и обще­ством со времен расцвета либерализма. Важнейшей предпо­сылкой этих изменений ему представляется индустриальная революция, вызвавшая ряд социальных последствий. Одно из них уже упоминалось — возникновение рабочего класса и соответствующих классовых противоречий, которые требу­ют вмешательства государства в дела общества. «Либеральная цель всеобщего благосостояния и социальной справедливости оказалась недостижимой либеральными средствами».

Затем проявились и другие последствия индустриальной революции, которые втянули либеральное представление о государстве в новые злоключения. Ускорился научный и тех­нический прогресс, а он постоянно открывает новые направ­ления деятельности, которые вторгаются в уже сложившиеся отношения, требуя государственных решений. Образуется не­посредственная связь между научно-техническим прогрессом и государственными задачами, значительно увеличивается ра­диус действия политики.

Индустриальная революция повлекла также развитие функциональной специализации, которая, с одной стороны, повышает продуктивность общества, а с другой стороны, уве­личивает общественную взаимозависимость и чувствитель­ность к неполадкам. Регулирование отношений посредством свободно заключаемых индивидуальных соглашений по уров­ню комплексности не соответствует достигнутой степени со­циальной взаимозависимости. Свободное преследование част­ных интересов уже не ведет автоматически к общему благу. Снижается способность общества обеспечивать социальную интеграцию и справедливость посредством «invisible hand» (невидимой руки), и в той же мере растет нужда в государ­ственном управлении.

Ныне наблюдается расширение государственных задач. Если опыт абсолютизма породил требование удалить государ­ство от общества, то опыт либерализма привел к призыву о его возвращении. От государства вновь ожидается, что оно возьмет ответственность за социальную справедливость и экономиче­ское благосостояние.

С конца XIX в. можно видеть расширение публичного сек­тора, причем Д. Гримм различает три этапа. Сначала государ­ство взялось исправлять самые очевидные злоупотребления экономической свободой, особенно в области трудовых отно­шений и экономической конкуренции. Посредством законов были сужены границы экономической свободы и усилена за­щита нуждающихся членов общества.

Второй этап начался после Первой мировой войны. Госу­дарство уже не ограничивалось законодательными коррекци­ями «laissez-faire» (принципа невмешательства), а помогало преодолению экономических и социальных трудностей. При этом применялись не только законодательные меры, но и фи­нансовая, материальная помощь. Постепенно государство раз­вивало целую систему обеспечения против рисков бедности, безработицы, болезни и т.д. Но и этих мер вскоре оказалось недостаточно.

На третьем этапе от государства ожидается, что оно долж­но предвосхищать грозящие кризисы, заботиться о развитии инфраструктуры, инициировать технологический прогресс, активно направлять общественное развитие на определенные цели.

Логика государства всеобщего благоденствия сегодня вновь требует от государства широкой ответственности за социальное и культурное общее благо общества, как это было до либераль­ной эры.

По мере расширения задач государства его новые функции не отменяют старые, процесс идет кумулятивно и ведет к чрез­мерному росту административного персонала. Это не способ­ствует укреплению государства. В отличие от небольшого и го­могенного штаба монарха современная официальная служба так разрослась, что она не кажется управляемой и когерентной. Умножение функций государства и новых отраслей управле­ния умножает и конфликты целей этих отраслей. Вершина официальной иерархии так перегружена ответственностью, что у политического руководства остается лишь символиче­ское значение. К тому же современный инструментарий го­сударства, имеющий нормативный характер, действует не так прямо и связно, как традиционные репрессии. В результате, государственная власть становится все более раздробленной на бессвязные части.

Современное государство всеобщего благоденствия по объ­ему своей деятельности не уступает абсолютному государству или даже превосходит его, но оно выглядит значительно огра­ниченнее в применении приказания и принуждения. Автоно­мия экономики исключает принудительное управление в по­литических масштабах, и это позволяет ей руководствоваться своими критериями рациональности, что способствует ее про­дуктивности. Зависимость государства от этой продуктивно­сти более действенно ограничивает прямые государственные вмешательства, чем положения конституции. В результате, государство может применять в этой сфере только такие не­директивные средства, как убеждение, финансовые стимулы и устрашения, изменение общих условий развития. Несмотря на увеличение объема и значимости деятельности государства «частичный отказ от принудительной власти тоже содействует эрозии государства». Недирективные средства не отличают­ся принципиально от инструментария, который находится в распоряжении общества, и это способствуют вытеснению государства с его иерархической позиции на один уровень с обществом.

    Растущее применение недирективных средств тоже влияет на возможность различать государство и общество и иденти­фицировать государство. Достижение государственных це­лей в тех областях, где государство может лишь мотивировать общественное поведение, зависит от действий не только го­сударства, но и негосударственных субъектов, принимающих решения. Зависимость государства от них дает им привиле­гированную позицию. Они могут рассчитывать на ответные услуги за кооперацию и на повышение своей политической влиятельности. Право решения все же сохраняется за государ­ственными деятелями, но государство делится властью приня­тия решения с частными лицами. Поскольку это происходит, ставится на кон монополия публичной власти как важнейшая характерная черта современного государства. При этом исче­зают ясные разграничения между государством и обществом. Так некоторые черты догосударственной нецентрализованной средневековой системы вновь появляются в политической си­стеме современности.

Внутреннее размывание высшей власти имеет внешнюю параллель. Современное государство и его суверенитет нашли свое высшее выражение в национальных государствах XIX в. Но в XX в. умножение экономических и коммуникационных сплетений, увеличение дальности действия и силы новейшего оружия добавили проблем, которые уже не могут решаться в рамках национальных государств. Для их решения возник­ли наднациональные организации, которым национальные государства передали ряд суверенных прав. Наднациональ­ные организации исполняют законодательные, администра­тивные и даже судебные функции. В результате «государство уже не концентрирует в себе всю легитимную принудитель­ную власть, а делит ее с другими, не государственными, хотя и не приватными институтами». Эрозия государственной власти продвигается как изнутри, так и извне.

Различные явления растворения государства побудили од­них авторов объявить о его конце, а других молча отказаться от понятия государства и говорить лишь о политической систе­ме. Первая позиция часто опирается на расхождение современ­ной реальности с классической теорией государства. Однако трансформации государства в период от эпохи абсолютизма до эпохи либерализма не означают, что верховная, суверенная и принудительная власть больше не существует. Напротив, по ряду параметров современная официальная власть стала бо­лее обширной и эффективной. Молчаливый отказ от понятия государства отражает тот факт, что политическая действитель­ность уже не сводится к государству. Но стало ли государство подсистемой в пределах политической системы? При такой постановке вопроса можно заметить, что в политической си­стеме некоторые имеют право принимать и принудительно осуществлять обязательные общие решения, а другие могут участвовать в подготовке решений, оставаясь все же зависи­мыми от государственных установлений. Это значит, что рано считать государство несуществующим, если не брать нереально высокий критерий для определения государственности.

Традиционно роль государства усматривали в том, чтобы осуществлять общее благо в противовес частным интересам. Для этого оно должно было стоять над обществом и обладать высшей властью. Но граница между общим благом и частными интересами стерлась. С одной стороны, преследование частных интересов тоже может служить общему благу. С другой сторо­ны, демократическое государство, формируемое по принципу партийного представительства, само не свободно от собствен­ных интересов. Кажется, специфическая задача государства в развитых индустриальных обществах состоит сегодня в том, чтобы компенсировать эгоизм автономных подсистем, недоста­ток их внимания к своему окружению. При этом государство не действует ни как единственный представитель общего блага, ни как гегемон. Государство сохраняет влияние на автономные подсистемы ещё и потому, что «оно единственное распола­гает ресурсом правового принуждения, тогда как все другие подсистемы могут создавать лишь давление обстоятельств»23. В этом отношении ядро традиционной государственности со­храняется.

В завершение Д. Гримм высказался о надобности по-новому определить позицию и функции государства, но свою собствен­ную задачу он ограничил «историческим эскизом» генезиса современного государства.

Как видно из содержания статьи, автор не задавался целью определить понятия государства и общества «вообще». Он рассмотрел соотношение этих предметов только на опреде­ленном отрезке истории и преимущественно в европейском (континентальном) ареале. Речь идет именно о современном (модерном, modern) государстве, а вопрос о том, существова­ло ли вообще государство до XVI в., например, у древних эл­линов и римлян, не ставится. Тем не менее достаточно внятное освещение получил вопрос о том, какими обстоятельствами была обусловлена необходимость различать понятия госу­дарства и общества, и о том, как менялись взаимоотношения государства и общества.

Но все же в формулировках Д. Гримма тоже проявляется амбивалентное понимание государства. Хотя в ходе всего из­ложения модерное государство отграничивается от общества, в преамбуле статьи сказано буквально следующее: «Оно по­является как абстрактное и сверхличное образование, которое не идентично ни с властвующими, ни с подвластными, но ох­ватывает тех и других». Судя по этим словам, государство, как охватывающее «всех», идентично с социальным целым, хотя далее государство представляется как нечто отличное от обще­ства и, следовательно, как часть социального целого.

В качестве неотъемлемого признака государства Д. Гримм особо выделяет его монополию на физическое принуждение (или власть и насилие, die Gewalt — опять же полисемантичное слово). Обычно выделение этого признака приписывают Максу Веберу, у которого, однако, нет развернутого обоснования; он лишь попутно дал дефиницию государства в своих суждениях о политике как призвании и профессии. В этих суждениях Вебера, как можно убедиться, опять-таки имеет место двусмыс­ленное употребление слова «государство».

Итак, полисемия слова «государство» и ряда слов, находя­щихся в смысловой связи с ним (общество, нация, гражданин), сохраняется не только в обыденной речи, но и в научном обо­роте. В одних случаях государство представляется как соци­альное целое, в других — как его управляющая часть. Нередко авторы, формулирующие определение понятия государства, как будто намеренно подбирают двусмысленные средства выражения, чтобы по мере надобности употреблять опреде­ляемый термин то в одном, то в другом смысле. Во избежание двусмысленности нужно закрепить за научным термином «го­сударство» только одно значение и называть этим термином либо некоторое социальное целое, либо его управляющую часть. Возможен ли рационально мотивированный выбор одного из двух вариантов?

   Допустим, что государством следует именовать социальное целое, как обычно и поступают, говоря, например, что в неко­тором государстве проживают люди многих национальностей. В таком случае пришлось бы подобрать особый термин для обозначения управляющей части, которая не идентична ни со­циальному целому, ни той его части, которая живет (в качестве «общества») своей частной жизнью, не занимаясь управлением социальным целым. Если использовать для обозначения управ­ляющей части слово «правительство», то будет указан толь­ко интеллектуально-волевой компонент управляющей части, но не учтен ее силовой компонент (армия, полиция и т.д.). По­этому термином «государство» удобнее обозначать всю управ­ляющую часть социального целого, весь «аппарат управления» социальной системой в единстве его интеллектуально-волевых и силовых компонентов. Тогда термином «общество» уместно обозначать все множество людей, принадлежащих к данному социальному целому и подчиненных государству как аппарату управления. Лица, занятые (в данный момент) государственной деятельностью, тоже принадлежат к обществу; государство как аппарат управления не тождественно с этими лицами: лица, занятые государственным управлением, меняются, но аппарат управления при всех его метаморфозах сохраняется как сила, необходимая для обеспечения существования обширного со­циального целого.

Таким образом, словом «общество» удобнее (в силу сло­жившейся речевой практики и во избежание полисемии) обо­значать все социальное целое, а словом «государство» — толь­ко управляющую часть такого обширного общества, которое в силу его необозримой обширности и гетерогенности может существовать как целое, как система только при наличии осо­бого аппарата управления.

Вместе с тем не следует считать синонимами выражения «общество» и «социальное целое», или «социальная систе­ма». Можно различить общество «нуклеарное» (с государством в качестве его ядра), организованное как система, и общество «сетевое», способное существовать без государства в виде бес­системного конгломерата множества соприкасающихся общин. Общество второго вида не является социальным целым или системой. Поэтому понятие общества шире, чем понятие со­циального целого, социальной системы. Однако анализ и обо­снование такого различия выходят за рамки этой статьи.

 






Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

Blischenko 2017


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика