Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

Content of journals

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры российской федерации
Научные статьи
13.10.15 11:31

Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры российской федерации

alt
МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО
Черниченко С. В.
8 87 2015
Если исходить из того, что международное право объективно может регулировать только межгосударственные отношения (теория объективного дуализма), то российская правовая система должна включать нормы (и принципы) международного права и правила международных договоров в трансформированном виде. то, что выглядит как общепризнанные нормы и правила международных договоров, в действительности предназначено для регулирования отношений во внутригосударственной сфере как именно вопрос, относящийся к приоритету того или иного положения российского права. в то же время эти принципы, нормы и правила договоров России выступают как регулятор межгосударственных отношений России с другими субъектами международного права на международно-правовом уровне, составляя часть международно-правовой системы. здесь в любом случае необходимо придерживаться принципа pacta sunt servanda, независимо от иерархии российских правовых актов.


В отечественной доктрине широко распространено мне­ние, что принципы и нормы международного права - однопо­рядковые понятия. Принципы - это тоже нормы, но имеющие наиболее общий характер, наиболее важные. Есть и другие точки зрения по вопросу о значении термина «принцип», но их не стоит рассматривать, так как ст. 15 (часть 4) Конституции Российской Федерации явно имеет в виду толкование понятия «принцип» как означающее норму.

В ст. 15 (часть 4) Конституции Российской Федерации го­ворится о том, что общепризнанные принципы и нормы меж­дународного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Можно ли считать, что они сохраняют свой международно­правовой характер, став частью правовой системы России? Попробуем на это ответить.


 

В международно-правовой литературе уже обращалось внимание на логическое несоответствие объединения в понятии правовой системы норм (и принципов) международного права и международных договоров. Нормы (и принципы, если считать принципы тоже нормами) должны характеризовать содержа­ние того, что понимается под правовой системой. Нормы должны, прежде всего, образовывать правовую систему. Без норм правовая система существовать не может. Международные договоры - это одна из форм воплощения международно-правовых норм. Сами по себе международные договоры как источники международного права не могут быть частью правовой системы. Её частью служит то, что составляет содержание договоров.

Встречается мнение, что правовая система включает на­ряду с нормами правосознание и практику правоприменения. Такое толкование является слишком широким и неопреде­ленным. Значительная доля правосознания, т.е. представле­ние о том, каким должно быть право и каким оно является, не приводит к оценке действующего права или к планам право­творчества. Уже поэтому правосознание не следует считать элементом правовой системы. Правосознание как таковое не имеет нормативной основы. Об этом приблизительно писал И. А. Ильин: «Человек имеет правосознание независимо от того, знает он об этом или не знает, дорожит этим достоянием или относится к нему с пренебрежением». Он добавляет, что оно «генетически предшествует всякому правотворчеству».

  Так вот, мы действительно знаем о регистрации ООО все, мы помогаем своим клиентам регистрировать юридических лиц и индивидуальных предпринимателей. Более 2000 довольных клиентов получили из наших рук документы на новый бизнес, все здесь регистрацияипооовставрополе.рф

Что касается правоприменения, то здесь надо ориентиро­ваться не на стадию применения норм права, т.е. на юриди­ческую практику в буквальном смысле, а на то, как выглядит право в свете интерпретации практики, как «образ» права, диктуемый практикой. Е. Т. Усенко считал, что правовая си­стема - научное понятие, нормативно не урегулированное и едва ли уместное в Конституции. Но дело здесь не в норма­тивном урегулировании, а в некорректности понятия. В конце концов, можно было бы сказать, что общепризнанные нормы и принципы международного права и международные дого­воры Российской Федерации составляют право России. Это было бы то же самое со всеми недостатками соответствующей формулировки.

Как бы ни толковать понятие правовой системы, необхо­димо выяснить, все ли общепризнанные нормы международ­ного права обладают качеством императивности (включая и принципы).

Императивные нормы - нормы, отступление от которых межгосударственное сообщество признает недопустимым. Если обратиться к ст. 53 Венской конвенции о праве между­народных договоров от 23 мая 1969 г., то легко можно увидеть, что в ней не говорится обо всех аспектах, свойственных импе­ративным нормам международного права. Статья 53 пред­усматривает: «Договор является ничтожным, если в момент заключения он противоречит императивной норме общего международного права. Поскольку это касается настоящей Конвенции, императивная норма международного права яв­ляется нормой, которая принимается и признается междуна­родным сообществом государств в целом как норма, отклоне­ние от которой недопустимо и которая может быть изменена только последующей нормой общего международного права, носящей такой же характер». Итак, во-первых, ст. 53 предус­матривает, что последствием договора, заключенного в проти­воречии с императивной нормой, является его ничтожность, и, во-вторых, что императивная норма признается таковой межгосударственным сообществом в целом. Можно считать тем самым, что императивная норма содержит обязательство erga omnes, хотя прямо на это в ст. 53 не указывается.

Статья 53 Венской конвенции о праве договоров между государствами и международными организациями или меж­ду международными организациями от 21 марта 1986 г. почти дословно повторяет ст. 53 Венской конвенции 1969 г. (с учетом разницы в предмете Конвенции)6. Надо иметь в виду, что под международными организациями подразумеваются межпра­вительственные организации. В русском тексте Конвенции 1986 г. в качестве последствия договора, противостоящего им­перативной норме, сказано, что он является недействитель­ным, а не ничтожным. В английском тексте Конвенции в этом случае употребляется слово «void», что можно перевести и как ничтожный, и как недействительный (смысл от такого перево­да не меняется).

Ссылки в обеих Конвенциях на императивные нормы по­зволяют думать, что само понятие императивных норм суще­ствует помимо Конвенций. Несомненно, правило о недопусти­мости заключения договоров, противоречащих императивной норме, относится не только к договорам, охватываемым этими Конвенциями. Устные договоры или договоры между иными субъектами международного права (народами, ставшими по ряду причин субъектами международного права) также не должны противоречить императивным нормам. Это норма международного обычного права. Венские конвенции 1969 г. и 1986 г. зафиксировали в договорном порядке определенные аспекты этой более общей нормы международного обычного права. Уместно вспомнить ст. 40 статей об ответственности го­сударств за международно-противоправные деяния, которые были приняты к сведению Генеральной Ассамблеей ООН в ре­золюции 56/89 от 12 декабря 2001 г.

В ст. 40 предусматривается следующее: «Настоящая гла­ва применяется к международной ответственности, которую влечет за собой серьезное нарушение (serious breach) государ­ством обязательства, вытекающего из императивной нормы международного права». Ссылок на Венские конвенции здесь нет. И хотя в ст. 40 говорится только об ответственности госу­дарств, само понятие императивных норм не «привязано» к каким-либо договорам.

То же самое почти можно сказать о статьях, касающихся ответственности международных организаций за серьезные нарушения обязательств, вытекающих из императивных норм международного права. Правильным будет и вывод, что лю­бые нарушения обязательств, вытекающих из императивных норм, должны влечь за собой ответственность нарушителя - субъекта международного права. Таким образом, одной из самых общих императивных норм обычного международного права выглядит правило о недопустимости заключения любых международных договоров между любыми субъектами между­народного права или совершения иных действий (или бездей­ствий) в сфере межгосударственных отношений, противореча­щих ей. Тогда совершение указанных действий (бездействий), включая и заключение международных договоров, противо­речащих императивным нормам, противоправно, а тяжесть ответственности в принципе должна определяться степенью серьезности нарушения императивных норм.

Не затрагивая пока вопроса о серьезности нарушений jus cogens, можно считать, что не все общепризнанные нормы (и принципы) международного права обладают императив­ностью (когентностью). По-видимому, это становится ясным, руководствуясь хотя бы грамматическим толкованием ст. 15 (часть 4) Конституции РФ. Термин «императивные нормы» (jus cogens) имеет специальный характер и поэтому не слиш­ком подходит для разъяснения его значения в Конституции. Общепризнанные принципы и нормы явно охватывают не только те нормы, отступать от которых недопустимо в дого­ворном порядке. В. Л. Толстых прав, отмечая, что под «обще­признанными принципами и нормами международного пра­ва» следует понимать любые международные обычаи, в том числе закрепляющие нормы jus cogens.

В ст. 15 Конституции РФ о международных обычаях ни­чего не говорится. Но понятно, что международные договоры должны соседствовать с международными обычаями. Кстати, было бы более верным употреблять выражение «междуна­родно-правовой обычай». Термин «международный обычай» как источник международного права просто освящен практи­кой. Надо помнить, что общепризнанные нормы и принципы должны восприниматься и как нормы, и как источники меж­дународного права.

Термин «международный обычай» имеет два значения. Оба друг с другом неразрывно связаны. Те общепризнанные нор­мы (и принципы) международного права, которые не имеют императивности, относятся к jus dispositivum, свидетельству­ют о возможности противоречия им, отступления от них в договорном порядке, но только если это не наносит ущерба третьим странам. Значение общепризнанности в таких слу­чаях сводится именно к этому. Одностороннее отступление наверняка будет нарушением общепризнанного характера со­ответствующих норм. Потеряется и природа их норм. Если вообразить, что два государства заключили договор, ограни­чивающий на территории друг друга неприкосновенность личности дипломатов, их представляющих, не касающаяся дипломатов третьих государств, то это было бы отступлени­ем от общепризнанной нормы, но допустимой, правомерной. Если государство лишит неприкосновенности личности своих дипломатов, находящихся за рубежом, то это будет входить в компетенцию данного государства, и такое решение не будет нарушением какой-либо нормы международного права. Если же государство в одностороннем порядке попытается лишить личной неприкосновенности дипломатов других государств на его территории, это будет грубейшим нарушением общепри­знанной нормы международного права, хотя и не jus cogens, так как претензию могут заявить государства, чьи дипломаты пострадали.

Приведенные соображения, несмотря на их гипотетиче­ский характер, показывают, в чем различие между общепри­знанностью диспозитивной и императивной нормы между­народного права безотносительно к Конституции Российской Федерации. В отличие от jus dispositivum императивные нор­мы содержат обязательства erga omnes, т.е. в отношении всего межгосударственного сообщества и в отношении каждого его члена. Иными словами, любой участник межгосударственно­го общения, прежде всего государство, вправе заявить о сво­ей претензии по поводу нарушения jus cogens независимо от того, пострадал ли он в результате такого нарушения.

В то же время нельзя догматически подходить к импера­тивным нормам. Действительно, есть нормы международного права, отступление от которых невозможно ни при каких ус­ловиях. Такое отступление в любом случае будет представлять собой нарушение международного права. В качестве примера приведем запрещение прибегать к пыткам. Но есть и нормы, безусловно относящиеся к императивным, отступление от которых не будет восприниматься как нарушение междуна­родного права. Так, нельзя отрицать, что право на жизнь знает некоторые исключения: в отношении террористов, выступаю­щих против государства с оружием в руках, при самооборо­не, против неприятеля в случае вооруженного нападения на государство и т.д. Было бы правильным не считать их исклю­чением. Это скорее условия, которые рисуют картину, уста­навливающую рамки применения права на жизнь (гипотезу и диспозицию).

Отличие императивных норм международного права от других общепризнанных обычных норм международного права заключается в том, что от последних можно отступать в договорном порядке, как указывалось выше. Сходство тех и других заметно в том, что они не препятствуют устанавливать режим, более благоприятный для партнеров, чем предусмо­трено общепризнанными нормами.

То же самое можно сказать и об обычных нормах между­народного права, которые охватывают государства определен­ного региона или группу государств, объединенных по каким- либо иным общим признакам. Если мы имеем в виду просто общепризнанные в этих пределах нормы, то от них можно от­ступать в договорном порядке. Этим все сказано. Если же мы имеем в виду региональные или им подобные нормы импера­тивного плана, то они не исключают установление для участ­ников более благоприятного режима при условии, что они не противоречат императивным нормам глобального плана.

Проблема, с которой постоянно сталкиваются исследова­тели и практики - стремление дать приблизительный пере­чень императивных норм международного права и тем самым обязательств erga omnes. Можно с уверенностью утверждать, что основные принципы международного права - императив­ные нормы. Допустимо только спорить об объеме их импера­тивности. Но это уже вопрос о сфере действия таких принци­пов.

Возвращаясь к проблеме серьезности нарушений импе­ративных норм, обратим внимание на то, что Комиссия меж­дународного права не раскрывает критерии таких нарушений. Вряд ли это вообще можно сделать. Все зависит, в конечном счете, от позиций прежде всего государств, которые диктуют­ся их политикой.

Нужно, тем не менее, рассмотреть общий подход госу­дарств к тяжести международных правонарушений. Есть, ви­димо, такие нарушения императивных норм, которые не по­падают в категорию серьезных правонарушений. В статьях об ответственности государств за международно-противоправ­ные действия не выделяются нарушения императивных норм, не носящих серьезного характера, о которых говорится в ст. 40. В принципе, разумеется, любое нарушение международного права должно влечь за собой международно-правовую ответ­ственность субъектов международного права. Но нарушения императивных норм должно за собой влечь недействитель­ность (ничтожность) заключенных в противоречии с ними международных договоров и т.д., о чем указывалось выше. Что касается серьезных нарушений императивных норм, тяжкость ответственности за них должна быть выше. Согласно п. 2 ст. 40 предусматривается, что нарушение такого обязательства является серьезным, если оно сопряжено с грубым или систе­матическим невыполнением обязательства ответственным го­сударством. Трудно это считать критериями серьезности таких нарушений. Больше подходит для обозначения этого слово «ориентир». Все же есть определенный общий подход к тяже­сти нарушений международного права с точки зрения того, что такие нарушения противоречат самым серьезным образом императивным нормам. Это - деление их на международные преступления и прочие серьезные нарушения императивных норм, не говоря о других нарушениях императивных норм ме­нее серьезного характера. Здесь, конечно, тоже присутствует политика, но сама классификация нарушений международ­ного права в зависимости от степени их серьезности - область международного права.

До того как приводить соображения относительно по­нятия международного преступления, желательно уделить внимание термину «remedies», что приблизительно можно перевести как средства правовой защиты (или возложение от­ветственности). В одной из работ в области международного права прав человека об этом термине сказано, что нет эквива­лента такому термину на других официальных языках ООН (автор Д. Шелтон). Выделяется два значения указанного по­нятия: либо это процесс предоставления правовой защиты (возложения ответственности), либо это сам акт такой защиты (возложения). При этом делается ссылка и на других авторов.

    Если принять термин «возложение ответственности» как более определенный и более ясный, чем термин «средства правовой защиты», можно сказать, что возложение ответ­ственности предшествует ответственности как таковой. В ст. 31 статей об ответственности государств за международно-про­тивоправные деяния говорится, что ответственное государство обязано предоставить полное возмещение вреда, причинен­ного международно-противоправным деянием (в английском тексте - «full reparation»). «Репарация» используется в англий­ском тексте в широком значении, как «возмещение». Логично полагать, что решать вопрос об ответственности государств (так же как и других субъектов международного права) за де­яния, нарушающие международное право, необходимо после того, как решен вопрос о возможности возложения ответствен­ности на нарушителя. Только после этого можно ставить во­прос о формах ответственности - реституции, компенсации и сатисфакции.

На первый взгляд необязательно задерживаться на значе­нии термина «возложение ответственности». Д. Шелтон очень скупо высказывается по ст. 40 статей, подготовленных Комис­сией международного права, возможно, потому, что в амери­канской доктрине иногда скептически относятся к понятию императивных норм международного права за серьезность нарушений. Но рассуждая о серьезности их нарушений и о международных преступлениях, было бы правильным связать их с обязательством erga omnes. Следовательно, любое госу­дарство (или любой субъект международного права, которого это может коснуться в силу распространения на него соответ­ствующих обязательств) вправе предъявить претензию к на­рушителю, независимо от того, пострадало ли оно от такого нарушения непосредственно (как уже указывалось ранее).

Представляются заслуживающими внимания сооб­ражения, высказанные в упомянутой работе, несмотря на их краткость, по статьям 40 и 41. Подчеркивается «важность поддержания господства права в интересах международно­го сообщества в целом» и «справедливость возложения от­ветственности как цели возмещения пострадавшим от нару­шения обязательств». Следует согласиться с тем, что статьи рассматривают возмещения (reparations) «скорее в многосто­роннем контексте, чем исключительно как вопрос двусторон­ний, с ударением на восстановление и поддержание господ­ства права и разработку последствий серьезного нарушения императивной нормы». Далее утверждается, что статьи по­казывают: «...цели и масштаб возмещений ограничен возло­жением ответственности, исключая санкции или наказание как за наказуемые ущербы». Наконец, проводится мысль, что статьи требуют полного возмещения, «но предусматривается некоторая гибкость, включающая элемент пропорциональ­ности или принятие во внимание равных соображений при предоставлении возмещений».

Чтобы ни понимать под санкциями или наказанием (вы­ражение, не очень подходящее для международно-правовой ответственности государств, как, впрочем, и для других участ­ников межгосударственных отношений, способных быть субъ­ектами международного права), возложение ответственности имеет смысл как прелюдия к определению международно­правовой ответственности, ее форм. Без этого возложение от­ветственности становится беспредметным. Это не означает ре­ального наступления ответственности во всех случаях. Но это вопрос об эффективности международного права в той или иной период истории, о том, насколько оправданы надежды на господство международного права, т.е. вопрос социологи­ческий.

Можем констатировать, что императивные нормы быва­ют трех категорий: нормы, не являющиеся столь серьезными, выделение которых требует особого внимания; нормы, нару­шение которых свидетельствует об их серьезности; и нормы, нарушение которых относится к международным преступле­ниям, тяжким нарушениям международного права (grave breach of international law). Такое деление отчасти условно, так как любые нарушения императивных норм могут носить раз­ную степень серьезности. Могут быть достаточно масштабные императивные нормы, в первостепенной важности которых никто не сомневается, но серьезность нарушений которых, не­значительна. Нельзя представить, что совершение международ­ных преступлений бывает незначительным.

Нормативного закрепления перечня международных преступлений нет, как и нет перечня возможных нарушений вообще императивных норм. Все же есть доктринальные пред­ставления о том, что следует относить к международным пре­ступлениям. В получившей широкую известность ст. 19 про­екта статей об ответственности государств, предварительно одобренном Комиссией международного права по докладу Р. Аго, предлагалось определение международных преступле­ний, которое часто цитируется. Поэтому, не желая повто­ряться, отметим в нем то, что требует пристального внимания. Во-первых, в ст. 19 указывается, что это действие государства, нарушающее международное право, во-вторых, что оно на­правлено против жизненно важных интересов международно­го сообщества, в-третьих, что оно рассматривается как особо опасное, как преступление перед международным сообще­ством в целом. Термин «международное преступление» носит характер метафоры. Это не преступление в уголовно-правовом смысле. В ст. 19 перечисляются не виды, а категории междуна­родных преступлений. Виды международных преступлений упоминаются как примеры (агрессия, геноцид), что находит свое подтверждение в приговоре Нюрнбергского трибунала. Так что и в практическом плане некоторые международные преступления уже названы.

Комиссия международного права отказалась все-таки заниматься определением международных преступлений, использовав дважды (в 2001 и 2011 гг.) более осторожную формулировку об ответственности за серьезные нарушения императивных норм.

Необходимость выделения среди серьезных нарушений императивных норм таких тяжких нарушений как междуна­родные преступления остается. И. И. Лукашук признал: «... не всякое нарушение императивных норм может быть до­статочно серьезным, чтобы быть квалифицированным как преступление».

    Часто международным преступлением называют деяния индивидов, признанные общественно опасными в междуна­родном масштабе, влекущими уголовную ответственность и требующими сотрудничества между государствами. Несмо­тря на распространенность и такого значения термина «меж­дународное преступление», целесообразно не смешивать одно с другим, употребляя разные наименования для разных явле­ний. Поэтому логично различать международные преступления именно как деяния государств (и в принципе других субъ­ектов международного права) в отличие от деяний индивидов. В последнем случае, если использовать выражение приговора Нюрнбергского трибунала, вполне удачна следующая фор­мулировка: «Преступления против международного права совершаются людьми, а не абстрактными категориями...». В том же значении употребляется выражение «преступление со­гласно международному праву» или «преступления по меж­дународному праву» (crime under international law). Подобные деяния могут совершаться лицами, действующими в офици­альном качестве. Тогда они прямо связаны с международными преступлениями (агрессией, геноцидом как государственной политикой, военными преступлениями как государственной политикой и т.п.). Они могут совершаться и частными лица­ми (например, пиратство). Тогда они не имеют отношения к международным преступлениям в том понимании, которое было дано выше.

Надо также иметь в виду, что преступления против меж­дународного права, если они рассматриваются в международ­ном судебном органе, не превращают индивидов в субъектов международного права. Государства, создавшие такой орган, принимают на себя обязательство в отношении друг друга обеспечить прямой доступ соответствующим индивидам в данный орган.

Поскольку императивные нормы международного права в любом случае должны соблюдаться, закономерен вопрос: если ст. 15 (4) предусматривает приоритет при применении правил договора по сравнению с правилами, установленными законом, то договор, противоречащий императивным нор­мам, не должен заключаться, или он будет ничтожным (недей­ствительным). Тогда положение о приоритете правил, уста­новленных договором, не должно применяться в отношении императивных норм.

Существует еще один вопрос, нуждающийся в разъ­яснении. Есть мнение, что международные обычаи должны обладать приоритетом, как и международные договоры, и в отношении законов. Такой вывод аргументируется тем, что имеется равенство международных договоров и международ­ных обычаев в рамках международного правопорядка. Если придерживаться ст. 15 Конституции, то следует рассуждать несколько иначе. В ст. 15 предусматривается приоритет при применении правил, установленных договором, по сравне­нию с правилами, установленными законом. Иными словами, приоритет предусматривается в отношении норм договора по сравнению с нормами закона. Сравниваются не источники пра­ва (закон и договор), а их содержание - правила, нормы. На самом деле положение о приоритете международных догово­ров, или более правильно, норм международных договоров не распространяется на императивные нормы, как указывалось ранее. Вывод о приоритете международных обычаев выглядит, поэтому, неточным. Об условном приоритете других обычных норм международного права уже сказано.

Нельзя пройти мимо вопроса, который уже обсуждался много раз в отечественной международно-правовой литерату­ре, о толковании понятия «закон» в ст. 15 (4). Под словом закон следует понимать закон, принятый Федеральным Собранием или вообще законодательный акт, принятый на более низком уровне, или же право Российской Федерации? Право в этом случае звучит слишком теоретически. Споры разворачивают­ся вокруг того, имеется ли в виду закон в буквальном смысле или же законодательный акт. Как будто бы, законодательный акт. Но в то же время в Конституции сделан акцент не на зако­не и договоре, а на правилах закона и договора, т.е. на нормах. Только ли, однако, на нормах? Ведь и закон, и договор могут содержать правила, имеющие однократное применение. Оче­видно, правила, о которых идет речь в ст. 15 (4), нуждаются в расширительном толковании. Они могут относиться и к нор­мам, и к правилам, имеющим разовое применение. Особенно это касается международных договоров. Положения такого рода не отражают, естественно, императивные нормы между­народного права, но не должны им противоречить.

Привлекает внимание также и проблема расхождения законов и подзаконных актов с положениями того или иного международного договора. Пленум Верховного Суда России дважды занимался этой проблемой. В Постановлениях Плену­ма от 10 октября 2003 г. № 5 и от 31 октября 1995 г. № 8 дает­ся толкование ст. 15 (4). Их часто цитируют. Не повторяя эти цитаты, отметим обобщение, которое сделал Б.И. Осминин, только в более кратком виде, следуя сложившейся практике.

Решения о международных договорах, согласие на обяза­тельность которых для России принято в форме федерально­го закона, обладают приоритетом по отношению к законам и всем подзаконным актам; решения о международных догово­рах, согласие на обязательность которых для России принято Президентом, обладают приоритетом по отношению к указам и распоряжениям Президента, а также по отношению ко всем нижестоящим правовым актам; решения о международных договорах, согласие на обязательность для России которых принято Правительством, обладают приоритетом в приме­нении по отношению к постановлениям и распоряжением Правительства, а также по отношению к актам федеральных органов исполнительной власти; решения о международных договорах межведомственного характера пользуются приори­тетом в применении только по отношению к актам федераль­ного органа исполнительной власти (уполномоченной органи­зации), принявшего решение о заключении договора.

В схему, предложенную Б. И. Осмининым, следовало бы внести некоторые уточнения: говорить не о приоритете дого­воров, а о правилах договоров.

Отдельно необходимо сказать о Конституции России в свете ее участия в международных договорах. Принято счи­тать, что в случае расхождения международного договора с Конституцией России суды обязаны применять Конституцию. Это скорее презумпция: участие России в международном договоре предполагает, что договор не противоречит Консти­туции. Если договор заключен до принятия Конституции и имеет важное значение, его интерпретация должна осущест­вляться в духе соответствия с Конституцией.

Есть точка зрения, что международные договоры Россий­ской Федерации обладают приоритетом над нормами вну­треннего права России, включая и нормы Конституции. Надо представить себе, что происходит, когда нормы международ­ного права оказываются в сфере действия российского права, предназначены для регулирования внутригосударственных от­ношений.

     С позиций объективного дуализма международное право в состоянии регулировать только межгосударственные отно­шения, а внутригосударственное - только внутригосударствен­ные. Третьего не дано. Нормы международного права, пере­ходя к регулированию внутригосударственных отношений, претерпевают метаморфозу, называемую трансформацией. Иногда ее называют иначе. Не в названии дело. Просто тер­мин «трансформация» распространен, особенно среди тех, кто причисляет себя к сторонникам последовательного дуализма, теории соотношения международного права и внутригосудар­ственного права, сводящейся к тому, что границы между тем и другим существуют объективно. Процесс трансформации не приводит к тому, что нормы международного права пере­ходят к регулированию внутригосударственных отношений. Они так и остаются регуляторами межгосударственных отно­шений. Появляются с целью осуществления соответствующих норм международного права нормы внутригосударственного права (или приспосабливаются уже имеющиеся). Это может происходить по-разному, в частности, путем «перенесения» норм договоров во внутригосударственное право, что выгля­дит и как инкорпорация договоров в законодательство того или иного государства. Все зависит от законодательства.

Не слишком убедительна позиция авторов, которые по­лагают, что международные договоры России составляют часть российского права, но не законодательства. Так, И. И. Лукашук считает: «...договор может быть частью права, может обладать силой закона, но не может быть отнесен к законода­тельству. Международные нормы занимают особое место в праве страны. ... А если сам договор расходится с постановле­нием правительства или иного органа? Ответ как бы презюмируется: если договор обладает приоритетом применения в отношении закона, то тем более это относится к иным право­вым актам. Поэтому было бы предпочтительным говорить не о законе, а о праве государства».

Международные договоры России в трансформирован­ном виде неизбежно являются источниками российского права и одновременно должны рассматриваться как часть российского законодательства. Международный договор, ра­тифицированный, становится во внутренней сфере России таким же законом, как и обычный закон, принятый Федераль­ным Собранием и подписанный Президентом. Вопрос о том, какой закон имеет приоритет при его применении, решается с учетом международных обязательств России, по усмотрению законодателя в соответствии с Конституцией. Опасения по по­воду того, что приравнивание международного договора к за­кону может создать условия, при которых последующий закон в состоянии отменить правило о приоритете международного договора, неосновательны. Статья 15 (4) Конституции этого не допускает. Если рассматривать данную статью, то правила до­говора, которые превратились в часть российского законода­тельства, стали законом, начинают пользоваться приоритетом именно в этом случае, применяются во внутригосударствен­ной сфере, т.е. уже как закон. Возникает вопрос лишь о том, какому закону отдать предпочтение. Конституция отвечает на него однозначно. Закон может носить наименование и кодек­са, и положения, и договора. То же самое нужно сказать и о подзаконных актах (вернее, о правилах таких актов, когда они предусматривают правила, нашедшие фиксацию в договорах, не требующих ратификации, если равняться на иерархию ис­точников российского права).

Общепризнанные принципы и нормы международного права (императивные и диспозитивные) действительно пере­ходят в сферу внутригосударственного права России, поскольку они не нуждаются в оформлении в виде законов и составляют именно часть российского права, а не законодательства. Реги­ональные нормы и нормы, обязывающие Россию, которые не могут рассматриваться как региональные (групповые, условно говоря) тоже должны считаться частью российского права. Кроме того, правило договоров, не инкорпорированных в рос­сийское право (допустим, в связи с тем, что они были приняты задолго до принятия Конституции и продолжают действовать и по сей день) вполне могут рассматриваться как часть россий­ского права, но не законодательства, в первую очередь, когда на них ссылаются, поскольку они не влекут за собой принятия какого-либо законодательного акта, но, так или иначе, означа­ют появление в российском праве норм, существование кото­рых обусловлено наличием конкретных норм международно­го права.

Если думать, что общепризнанные принципы и нормы международного права, как и договоры России (точнее, прави­ла договоров), входят в российскую правовую систему согласно Конституции Российской Федерации, то о собственно между­народном праве говорить нельзя. Все это относится к области внутригосударственной, предназначено для регулирования внутригосударственных отношений (неважно, каких - чисто внутригосударственных, попадающих в орбиту национального права, или транснациональных, не включаемых в национальную систему права). Это не международное право. Транснациональ­ные нормы - нормы, которые допускаются законодательством при составлении, например, контрактов между международ­ными служащими и межправительственными организациями. Государство отказывается от применимости к этим контрактам своего национального права. Чтобы не развивать дальше тезис о транснациональном праве, отметим только, что это тоже об­ласть внутригосударственного правового регулирования, об­ласть международного частного права.

Если исходить из того, что международное право объек­тивно может регулировать только межгосударственные отно­шения (теория объективного дуализма), то российская правовая система (поддерживая то понимание правовой системы, кото­рое было изложено выше) будет включать нормы и принци­пы международного права (в том числе и договорные нормы) в трансформированном виде. То, что производит впечатление общепризнанных принципов и норм международного права и правил договоров России, на самом деле предназначено для регулирования отношений во внутригосударственной сфере, как вопрос, относящийся к приоритету трансформированных принципов и норм, т.е. тех или иных положений российского права. Было бы также правильным заметить, что, обсуждая во­прос о трансформации, видимо, надо иметь в виду и уровень международных обычаев, подвергающихся трансформации. Все они, скорее всего, могут рассматриваться как приравнен­ные к закону с точки зрения иерархии внутригосударственных источников права.

Возникает серьезная проблема. Статья 46 Венской кон­венции о праве международных договоров не знает деления договоров, которое свойственно законодательству России. Она предусматривает: «Государство не вправе ссылаться на то об­стоятельство, что его согласие на обязательность для него дого­вора было выражено в нарушение того или иного положения его внутреннего права, касающегося компетенции заключать договоры, как на основание недействительности его согласия, если только данное нарушение не было явным и не касалось его внутреннего права особо важного значения».

Следовательно, договоры должны соблюдаться независи­мо от их уровня в российском праве, согласно ст. 46 Венской конвенции и принципу pacta sunt servanda.

Законодательство России тем самым создает условия для нарушения определенной категории международных до­говоров России или же для нарушения некоторых законода­тельных актов России, если вопреки законодательству России правила тех или иных договоров России будут исполняться. Возможность такой коллизии отмечали российские авторы. Среди них следует, прежде всего, назвать Б. И. Осминина и А. Н. Морозова, которые выступают за соблюдение междуна­родных договоров любого уровня25. Конечно, ряд рассматри­ваемых ими ситуаций носили характер предположений, но не исключены полностью. Заключение Россией международных договоров должно предотвращать их возникновение. Другого пути нет.

Настороженность может вызвать, в частности, фраза из постановления Конституционного Суда Российской Федера­ции от 14 июля 2015 г.: «Будучи связанной требованием соблю­дать вступивший в силу международный договор, каковым яв­ляется Конвенция о защите прав человека и основных свобод, Российская Федерация, тем не менее, обязана обеспечивать в рамках своей правовой системы верховенство Конституции Российской Федерации, что вынуждает ее в случае возникно­вения каких-либо коллизий в этой сфере... отдавать предпо­чтение требованиям Конституции Российской Федерации и тем самым не следовать буквально постановлению Европей­ского Суда по правам человека в случае, если его реализация противоречит конституционным ценностям».

Не комментируя постановление Суда, было бы желатель­ным сделать больший акцент на необходимость выполнения международно-правовых обязательств России, а не на возмож­ность упомянутых коллизий. Нельзя воспринимать эту фразу как стремление оставлять на усмотрение Российской Федера­ции вопрос об исполнении постановлений Европейского суда по правам человека.

Разумеется, никому не придет в голову исправлять Кон­ституцию, заключая международный договор, или выходить из Венской конвенции о праве международных договоров. До­пустимо в каждом конкретном случае прибегать к толкованию договора или законодательства, чтобы устранить возникаю­щие трудности. Прекращение действия договора, не подлежа­щего ратификации, если он расходится с законом, - не всегда лучший выход из положения. Политически это может приве­сти к «потере лица» Россией как партнера, представляющего для России интерес при решении важных вопросов. Необхо­димо также помнить, что заключение договора, противореча­щего императивным нормам, порождает его ничтожность.



Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

Blischenko 2017


ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика