Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

Content of journals

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Особенности российской правовой системы второй половины XIX – начала XX века
Научные статьи
19.11.15 16:05

Особенности российской правовой системы второй половины XIX – начала XX века

alt 
ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА
Лёзов И.Л.
9 88 2015
Статья посвящена анализу специфических черт российской правовой системы рубежа XIX и XX вв., которые не только формировали отношение к праву в Российской империи, но и продолжают оказывать активное влияние на современный менталитет и современное общественное правосознание в России. К числу таких черт относятся отсутствие единой системы законодательства и огромная роль правовых обычаев в процессе регулирования общественных отношений.

Материал, который будет рассмотрен в данной статье, затрагивает в равной степени вопросы как историко-право­вой, так и философско-правовой проблематики. Специфика правовой системы Российской империи XIX в. как историко­правовая тема практически была предана забвению сразу по­сле революционных событий 1917 г. и всерьёз не поднималась советскими исследователями по ряду известных идеологиче­ских причин. Не произошло полномасштабного осмысления данного вопроса и в постсоветский период, несмотря на мно­гочисленные перестроечные и послеперестроечные призывы к изучению и использованию опыта дореволюционной России в формировании механизмов регулирования общественных отношений. Вместе с тем своеобразие и специфичность право­вой системы нашей страны в указанный период могут стать предметом не одного монографического исследования.

Что касается философско-правового аспекта данного во­проса, он видится в возможности несколько по-новому взгля­нуть на три связанные между собой проблемы, активно дис­кутируемые в наши дни не только теоретиками права, но и очень широким кругом лиц, к праву причастных, начиная от студентов юридических факультетов и заканчивая опытными практикующими юристами.


 

Первая из этих проблем может быть определена как про­блема правопонимания. Вопрос «что считать правом?» снова является жизненным и актуальным. Установившееся в 1930-е годы во многом на основе марксистского мировоззрения от­ношение к праву как к системе формально закреплённых общеобязательных норм, санкционированных государством и обеспеченных силой государственного принуждения, в совре­менной действительности вызывает много вопросов и многих правоведов не до конца удовлетворяет, несмотря на переме­щение данного определения с классовой платформы («систе­ма норм, созданных эксплуататорским государством для по­давления сопротивления эксплуатируемых») на платформу общесоциальную («система норм, создаваемая государством в интересах всего общества»). Одним из результатов такой не­удовлетворенности и связанного с ней поиска истины явля­ются многочисленные публикации работ западных авторов в области философии права, предлагающие альтернативные и зачастую весьма аргументированные ответы на тот же самый вопрос.

Вторая интереснейшая проблема, затрагивающая все без исключения сферы правовой действительности нашего со­временного общества - это вопрос об особенностях россий­ского правосознания. До сих пор в большинстве работ оно (во многом, по инерции, заложенной в псевдолиберальные 1990-е годы) характеризуется как «низкое», «ущербное», «нигилисти­ческое». Думается, подобный взгляд на вещи является правдой лишь в очень и очень небольшой степени. Реальная картина общественного правосознания в России и причин его своео­бразия гораздо сложнее и интереснее.

Наконец, третий проблемный вопрос, носящий не толь­ко мировоззренческий, но отчасти и политический характер, - это вопрос отнесения российской правовой системы к той или иной правовой семье современного мира. В подавляющем большинстве исследований по теории государства и права ав­торы без тени сомнения (возможно, под влиянием всё той же инерции) рассматривают правовую систему России как со­ставную часть романо-германской правовой семьи, ставя во главу угла такие критерии, как система источников права и его отраслевая структура, но забывая или не замечая другие спец­ифические системообразующие факторы.

Комплекс указанных выше философско-правовых про­блем многоаспектен. Современное состояние российской пра­вовой системы вызвано различными причинами (в том числе причинами духовно-нравственного, политического, социо­логического, психологического и мировоззренческого харак­тера). Но думается, что специфика исторического развития российского права занимает в этом ряду отнюдь не последнее место.

В современной социологии общество предстаёт не ме­нее сложным явлением, чем человеческая личность. Поэтому представляется достаточно уместной и корректной следующая аналогия. Подавляющее большинство психологов согласны с идеей о том, что любая личность с её характером, мировоззре­нием и поведенческими особенностями является результатом сложного процесса становления. Позитивные эмоции и пси­хологические травмы, мировоззренческие установки и пове­денческие стереотипы, заложенные в прошлом, формируют ту самую личность, которая существует в настоящем. То же происходит и с обществом. Общественное сознание устойчиво к восприятию различных материальных, культурных, духов­ных явлений. Устойчиво оно и к пониманию сущности и зна­чения права. Вот почему изучение наиболее ярких специфи­ческих черт российской правовой системы столетней давности (а данный отрезок времени является сравнительно небольшим периодом в жизни народа), несомненно, поможет яснее уви­деть и понять ее нынешние особенности.

В рамках данной статьи будут рассмотрены две весьма существенные характеристики правовой системы Российской империи XIX в., выделявшие её из всего спектра иных суще­ствовавших в то время развитых правовых систем. Одна из них хорошо известна и будет, скорее, обозначена. На анализе же второй черты мы остановимся более подробно.

Одной из особенностей отечественной правовой системы указанного периода являлась её многоукладность, проявляв­шаяся, в том числе, и на уровне действия законодательства. Правильным было бы сказать, что российский правопорядок не был однородным. Он, подобно лоскутному одеялу, пред­ставлял собой совокупность различных правопорядков, зна­чительно разнившихся между собой, но вполне гармонично уживавшихся на территории одной страны. Рассматривая данный феномен на уровне законодательного регулирова­ния общественных отношений, можно выделить два важных фактора, определявших сферу действия нормативных актов. Использование тех или иных норм законодательства было во многом обусловлено территориальным местонахождением лица и его вероисповеданием. Действие различных законов на различных территориях было во многом связано с общими принципами внешней политики России в дореволюционный период. Несмотря на свой экспансионистский характер, она всегда отличалась гибкостью и достаточно очевидной мягко­стью по отношению к населению завоёванных или иным об­разом присоединённых к Империи земель. Правительство не стремилось к созданию единообразного культурного про­странства на всей подконтрольной ему территории за счёт подавления национального самосознания многочисленных народностей, составлявших наряду с титульной нацией насе­ление страны. Культурные ценности, выработанные русским национальным сознанием в течение всего длительного исто­рического процесса, не преподносились жителям присоеди­нённых территорий как ценности высшего порядка, к которым должен стремиться весь цивилизованный мир. Те же взгляды и принципы распространялись и на сферу законодательного регулирования. Поэтому в Российской империи XIX в. суще­ствовали достаточно автономные территориальные единицы, продолжавшие после своего включения в состав нашей страны жить по привычным нормам в соответствии со своими исто­рически сложившимися обычаями, законами и культурными предпочтениями. Одним из самых ярких примеров вышеска­занного являлось Великое княжество Финляндское, вошедшее в состав Империи после русско-шведской войны 1808-1809 гг. и сохранявшее все атрибуты автономии (включая действие шведского законодательства) вплоть до провозглашения неза­висимости в 1917 г. В качестве других примеров «лоскутности» и многоукладности российского правопорядка можно при­вести Польшу, Бессарабию, Закавказье, Среднюю Азию. Не таким значительным, но всё же заметным своеобразием отли­чалось законодательство, действовавшее в ост-зейских землях, а также на территориях Полтавской и Черниговской губер­ний. Нужно сказать, что подобная политика, совершенно не характеризующая дореволюционную Россию как «тюрьму на­родов», безусловно, способствовала снижению сепаратистских настроений и налаживанию нормальных межнациональных отношений. Примерно теми же политическими и социальны­ми причинами было обусловлено различие правопорядков по принципу вероисповедания, в наибольшей мере проявлявшее себя в сфере регулирования семейных отношений. Данная об­ласть взаимоотношений между людьми у всех народов носит исключительно традиционный характер, собственно, и явля­ющийся основным гарантом их прочности и устойчивости. Именно поэтому в Российской империи не было и не могло быть единого семейного права для всех подданных. Вопросы, касающиеся порядка и условий заключения брака, возможно­сти его расторжения, взаимных прав и обязанностей супругов и т.п., решались исключительно на основе догматов и обычаев того вероисповедания, к которому себя относила та или иная семья. Вследствие этого и шариат, и воззрения буддизма, и каноны католичества, и нормы иудаизма в равной степени от­носились к источникам российского права.

Второй специфической чертой отечественной правовой системы XIX в. являлась необычайно важная роль правового обычая в регулировании общественных отношений. В Рос­сийской империи рассматриваемого периода правовой обы­чай, как правило, представлял собой сложившееся в той или иной местности правило поведения, направленное на урегу­лирование какого-либо вопроса, тесным образом связанного с жизнью людей, в данной местности проживающих. Таким образом, обычаи вытекали из самого строя общественной жизни, из специфики отношений, существовавших внутри того или иного социального союза (семьи, рода, сельской или городской общины) и, по сути, генерировались самой жизне­деятельностью указанных союзов. Государственная власть в большинстве случаев не только не пыталась заменить обычное право законодательными формально-определёнными уста­новлениями, но и всячески поддерживала его действие, в том числе, путём придания обычаям свойства санкционированных норм, обеспеченных судебной и административной защитой. Так, например, ст. 107 «Положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», принятого 19 февраля 1861 г., го­ворила о том, что волостной суд «решит дело либо на основа­нии заявленных в волостном правлении сделок и обязательств, если таковые были заключены между спорящими сторонами, либо, при отсутствии таковых сделок, на основании местных обычаев и правил, принятых в крестьянском быту». Следует сказать, что к подсудности волостных судов закон относил «все споры и тяжбы собственно между крестьянами ценою до ста рублей включительно, как о недвижимом и движимом иму- ществах в пределах крестьянскаго надела, так и по займам, по­купкам, продажам и всякаго рода сделкам и обязательствам, а равно и дела по вознаграждению за убытки и ущерб, кре­стьянскому имуществу причиненные». Прочие имуществен­ные споры (в том числе и споры с участием представителей других сословий) также могли передаваться на рассмотрение данного судебного органа, но только при условии согласия на то сторон. При этом решения волостного суда, вынесенные на основании обычая, признавались окончательными и подлежа­щими обязательному исполнению.

При этом нужно отметить, что территориальное распро­странение каждого конкретного правового обычая по мест­ностям было различным. Отдельные обычаи были известны и использовались на территориях целых губерний. Иные же действовали в пределах уезда или даже волости. В целом такое разнообразие объяснялось особенностями климата, специфи­кой почв и промыслов, иными бытовыми различиями в жиз­ни людей, проживавших в разных уголках бескрайней России. Таким образом, вследствие активного использования местных обычаев возникала та же «лоскутность» правового поля, о ко­торой мы говорили выше, рассматривая вопрос об использо­вании различного законодательства на различных территори­ях. Эта «лоскутность» не создавала правовой неразберихи и рассматривалась государственной властью как явление совер­шенно нормальное и ориентированное на жизненные запросы и жизненные интересы различных слоёв населения.

Практика деятельности судебных органов показывает, что большая часть судебных споров в отношении абсолютного большинства подданных Российской империи на рубеже XIX и XX вв. (а ещё раз подчеркнём, что столетний период - очень короткий хронологический этап в жизни народа) разреша­лась не на основе законов или каких-либо иных нормативно­правовых актов, а на основе правовых обычаев той местности, на территории которой возник спор.

В свете вышесказанного хрестоматийная фраза из коме­дии Островского «Горячее сердце»: «Как судить будем - по закону или по совести?» - предстаёт уже не только саркасти­ческим намёком на коррумпированность российского чи­новничества, но и отражением совершенно естественной для данного периода правовой реальности. И ответ: «По совести», - свидетельствует не о забитости и необразованности русско­го простолюдина (во всяком случае, не только о них), а о со­вершенно понятном желании истца и ответчика решать спор по известным им правилам, сложившимся в период жизни их дедов и прадедов.

Интересным представляется вопрос о том, как отно­силась к такому обилию местных обычаев правовая наука ру­бежа XIX и XX вв.

Во-первых, необходимо отметить огромную и кропотли­вую работу по сбору, описанию и научной систематизации правовых обычаев, проведённую отечественными исследовате­лями во второй половине XIX в. Начало этому процессу было положено деятельностью отделения этнографии Император­ского географического общества, занимавшегося на протяже­нии нескольких десятилетий изучением различных сторон народного быта. Ещё более глобальная и целенаправленная работа по описанию правовых обычаев была проведена в 1873-1874 гг. Комиссией по преобразованию волостных судов. Результатом работы комиссии стало семитомное издание, во­бравшее в себя наиболее яркие и показательные решения, вы­носившиеся волостными судами на основе обычного права. В тот же период времени к теме обычного права обращаются та­кие авторы, как Е. И. Якушкин, И. Г. Оршанский, Н. В. Калачов и др. Но наиболее полным и систематизированным исследо­ванием на данную тему стало известное двухтомное издание С. В. Пахмана «Обычное гражданское право в России», вышед­шее в свет соответственно в 1877 и 1879 гг.

Что касается работ в области философии права, наи­большее влияние указанная специфика российской право­вой действительности оказала на идеи Л. И. Петражицкого, ставшего основателем психологической школы права, и С. А. Муромцева, являвшегося самым ярким представителем со­циологического направления в отечественном правоведении указанного периода. Первый видел в правовых обычаях ре­зультат действия «интуитивного права», представляющего со­бой совокупность особого рода эмоций. Второй рассматривал право как систему организованно-защищенных общественных отношений, далеко не всегда связанных с волеизъявлением го­сударственной власти.

Перейдём к рассмотрению самих правовых обычаев, дей­ствовавших на территории России на рубеже XIX и XX вв. Для удобства описания разделим их на три группы.

1. Обычаи в сфере частноправовых отношений, не урегулированных или в недостаточной степени урегули­рованных законодательством. В рамках данной категории, в первую очередь, хотелось бы выделить многочисленные пра­вила поведения, возникавшие в процессе жизнедеятельности таких специфических социальных союзов, существовавших в российском социуме, как община и артель. Соответственно, этим группам норм мы можем дать условные наименования «общинного права» и «артельного права».

Сельская община как форма совместного пользования землёй возникла в нашей стране очень давно, на заре от­ечественной государственности, вследствие ряда социально­экономических и природно-климатических причин. Про­изошедший в XII-XIII вв. экономический поворот от лесного промысла в сторону земледелия потребовал создания эффек­тивных форм ведения сельского хозяйства в условиях доста­точно сурового и, в целом, неблагоприятного для аграрного строя климата. И такие формы были созданы самим народ­ным сознанием. «Не государство создавало сельскую общину, - пишет С. В. Пахман, - ...основы её слагались гораздо ранее подчинения её общему строю государственного управления». Роль государства, по мнению многих исследователей данного вопроса, сводилась лишь к использованию этого социального института в своих целях. Государство «ввиду своих финансовых целей только воспользовалось корпоративной организацией общины: обязанность каждого вносить в казну известную сум­му податей оно возвело в обязанность самой общины» и стало строить фискальные отношения непосредственно с ней, «а не с отдельными её членами, которые ответственны уже перед самой общиной и притом по принципу круговой поруки».

   Отдельные нормы общинного права носили общий, универсальный характер для всех губерний России. К таким нормам, например, относилось установление, согласно ко­торому право пользование землёй в общине принадлежало только домохозяевам, то есть лишь тем лицам, которые имели свой дом и своё хозяйство. Остальные члены крестьянских се­мей (домочадцы) подобным правом не наделялись, но могли его получить после своего выдела и обзаведения собственным домом. В этом случае новому домохозяину безвозмездно пе­редавалась частью общинной земли. Что же касается порядка выдела нового домохозяина из старой семьи и условий этого выдела, здесь уже наблюдалась значительная вариативность местных обычаев по различным территориям страны. Ту же вариативность мы видим и в регулировании отношений, свя­занных с распределением имеющейся земли внутри общины. Исследователи выделяли три основные схемы решения дан­ного вопроса, пользовавшиеся наибольшей популярностью и востребованностью. С. В. Пахман приводит следующее их описание: «Первая из них, исконно русская система, состоит в том, что вся общинная пахотная земля разбивается на части, называемые полосами, клиньями... и т.п. Число таких частей соответствует числу взрослых работников всей общины, но на долю каждого домохозяина отсчитывается столько частей, сколько в его семье работников. Другой принцип распределе­ния пахотной земли заключается в том, что вся пашня делится также на число "душ" всей общины и получается, таким об­разом, душевая доля; затем высчитывается отношение между числом душ и числом взрослых работников: из получаемой цифры видно, какое количество душ приходится на работни­ка; зная размер душевой доли, высчитывается доля, причи­тающаяся на работника, и затем уже каждому домохозяину отводится столько долей, сколько в его семье взрослых работ­ников. Далее, третий способ распределения состоит в том, что вся пашня делится на части по числу душ и каждому хозяину отводится доля по числу душ, числящихся в его семье по по­следней ревизии».

Ещё один пример универсальной нормы - правило «че­респолосицы», суть которого заключалась в том, что ввиду разнокачественности земель общинный надел делился на «по­лосы» по критерию урожайности, после чего каждый домохо­зяин наделялся одинаковым количеством «высококачествен­ных» и «низкокачественных» участков. Причём данные полосы через определённые промежутки времени обязательно меня­ли своих пользователей.

Наконец, отметим весьма интересное и важное правило, согласно которому община могла вмешиваться в хозяйствен­ные дела своих членов с целью обеспечения общих экономиче­ских интересов. Так, на практике нередко возникали ситуации, когда сельский сход принимал решение о смене домохозяина, если тот, по мнению общины, не мог эффективно управлять экономической деятельностью семьи вследствие старости или по причине «беспорядочной и нетрезвой жизни». Причём по­добное решение часто принималось без какой-либо инициа­тивы домочадцев.

Нормы «артельного права» также выросли из экономиче­ского быта, но уже не сельского, а преимущественно городско­го населения Российской империи. Под артелью понималась организация, в которой «несколько лиц соединяли свои лич­ные, а иногда и имущественные средства, с целью извлечения из данного предприятия общей прибыли». Можно сказать, что артели являлись предтечами кооперативов. Основой их организации и деятельности являлся личный труд участни­ков. Подобные организации возникали в самых разных сферах предпринимательской деятельности.

Народному быту XIX в. были хорошо известны ямские, лоцманские, рыбацкие, биржевые, бурлацкие артели. Созда­валась артель на основе договора, условия и порядок заключе­ния которого определялись весьма разнообразными по своему содержанию местными обычаями. Инициатива о заключении подобного договора могла исходить как от самих будущих участников организации, так и от постороннего выгодопри­обретателя, вступавшего в данном случае в достаточно спец­ифические отношения личного найма как с каждым из членов артели в отдельности, так и со всей артелью как юридическим лицом.

На основе местных обычаев определялся и личный со­став артели. В ряде случаев он был единообразным, но чаще в составе артелей находились лица с разным правовым стату­сом. Показательным в данном отношении является пример биржевых и лоцманских артелей. В составе первых различали «полных артельщиков», внесших всю определённую по дого­вору «вкупную сумму» в капитал организации, «новиков», уплативших лишь часть установленного взноса, и «мальчиков» - несовершеннолетних членов артели, отданных туда родите­лями или иными законными представителями для обучения делу и выполнявшими несложные действия вспомогательного характера. Лоцманская артель складывалась из лоцмана, его помощников и учеников. Положение, занимаемое тем или иным участником артели, определяло круг его обязанностей и напрямую влияло на долю в распределяемой прибыли.

Различные по своему характеру обычаи регулировали также и вопросы, связанные с самой организацией труда. На­пример, неявка артельщика на работу вследствие болезни влекла за собой потерю им рабочего места (а вместе с этим иногда и голодную смерть) в случае с волжскими бурлацкими артелями и воспринималась как повод для оказания дополни­тельной материальной помощи заболевшему товарищу в мо­сковских биржевых артелях (правда, лишь в том случае, если данная болезнь произошла не вследствие распутной жизни, пьянства или драки).

Интересные правила выработала общественная жизнь и в отношении справедливого распределения прибыли, получа­емой артелью. Если в биржевых артелях доля в прибыли, как было показано выше, определялась размеров вступительного взноса, что во многом объясняется спецификой деятельности подобных организаций, то, например, в рыбацких или лоц­манских артелях на первое место выводился критерий лично­го умения и личного опыта в работе. Вот как описывается одна из схем распределения полученного дохода в одном из доку­ментальных сборников XIX в.: «Всё, добываемое промыслом, делится сперва на столько частей, чтобы их приблизительно было втрое больше сего числа членов артели; затем две трети этих частей идут лицу, давшему артели в пользование орудия лова, и остальные части или паи делятся между членами, при­чём полный пай даётся покрученнику, стоящему по способно­стям, умению на обыкновенном уровне; затем покрученники, стоящие в этом отношении выше его, получают один с поло­виной, два или два с половиной пая, а стоящие ниже - полови­ну, треть или четверть пая».

В рамках артельных отношений народное сознание ино­гда конструировало оригинальные виды комплексных дого­воров. К их числу относился так называемый договор «забо­ра». «Договор этот, - отмечает Пахман, - заключается между местными богачами и артелью, пользующейся своими оруди­ями лова. Богач даёт артели или известную сумму денег, или вносит за неё следуемые с её членов подати. Артель обязует­ся предоставить ему или весь лов с Благовещенья до Петро­ва дня, или часть его до погашения долга. ... В первом случае, если улов покроет всю сумму долга, артель всё-таки должна до Петрова дня промышлять рыбу в пользу своего кредитора, то есть в его присутствии поставлять её на суда и деньги вручать ему. Во втором случае артель сдаёт кредитору самую рыбу по установленной цене. Если выловленная рыба за весь промысловый период не погасит долга, то артель обязана уплатить кредитору недостающую сумму деньгами».

Одной из наиболее важных норм универсального харак­тера в «артельном праве» являлось правило круговой поруки, подразумевавшее ответственность артели как единого цело­го за действия отдельных своих членов, причинившие вред контрагентам или третьим лицам.

2. Обычаи в сфере частноправовых отношений, под­робно урегулированных законодательством. В данной категории обращают на себя внимание правила поведения, сложившиеся в сфере обязательственных и наследственных отношений. Обратим внимание на те из них, содержание ко­торых противоречило нормам действовавшего законодатель­ства.

Так, во многих губерниях России применялся принцип, согласно которому признавалась недействительной любая сделка по продаже за пределы общины имущества, которое в крестьянском быту расценивалось как источник благосо­стояния семьи и гарантия исправного платежа повинностей. К подобному имуществу обычай относил, как правило, дома, хозяйственные постройки, тягловый скот. Лишь согласие сель­ского схода делало продажу указанных объектов допустимой и правомерной.

Наиболее дифференцированная по местностям часть обычного обязательственного права касалась форм заключе­ния договора. Они варьировались от обычного рукопожатия при свидетелях до совместной церковной молитвы. Своей оригинальностью обращает на себя внимание обычай «по- копытного», существовавший в Архангельской губернии. Со­гласно данной норме, при купле-продаже коровы или лошади покупатель должен был передать продавцу штоф или бутыль водки, которой в присутствии свидетелей обмывались копыта продаваемого животного.

Обычаи многих местностей допускали заключение дого­вора купли-продажи под резолютивным условием. Наступле­ние определённого события, указанного в договоре, отменяло последствия совершённой сделки и возвращала стороны в первоначальное положение.

В разных местностях по-разному решался вопрос о судьбе отчуждаемого имущества в том случае, если оно было продано неоднократно различным покупателям. Так, в отдельных уез­дах Тамбовской губернии волостные суды, сталкиваясь с фак­тами «двойной продажи», оставляли в силе вторую сделку, на­лагая вместе с тем на продавца обязанность возместить убытки первому покупателю. Если же проданное два раза имущество ещё не было передано ни одному из покупателей, суды той же губернии признавали действительными обе сделки, деля иму­щество между покупателями поровну.

В договоре личного найма в качестве наёмного работника могло выступать любое лицо, вне зависимости от возраста и иных обстоятельств, указанных в законодательстве в качестве оснований ограничения правоспособности и дееспособности. Однако вместе с тем не только малолетние лица, но и совер­шеннолетние домочадцы не имели права заключать такой до­говор по собственному почину и собственной воле. По суще­ствовавшим обычаям они «отдавались в работу» родителями либо домохозяевами. Возникновение и действие данной нор­мы исследователи объясняли тем, что «семья, по народному воззрению, образует хозяйственную единицу, так что труд от­дельных членов семьи не принадлежит им исключительно, а должен быть обращён в поддержку семьи».

В крестьянском быту XIX в. наряду с практикой «универ­сального найма», при котором наёмный работник должен был выполнять любую работу, указанную нанимателем, встре­чались и договоры найма, рассчитанные на достижение кон­кретной хозяйственной или иной цели: «сделать окна и дверь, скласть печи, нарезать условленное количество кирпича, вспа­хать землю, сработать основу, нарезать спицы, выработать из­вестный товар, вывезти лёд, вымолотить рожь... отыскать укра­денное, вылечить лицо, принадлежащее к семье нанимателя и др.».

В случае внедоговорного причинения вреда, например, связанного с кражей имущества, волостные суды во многих регионах страны выносили решения о взыскании с виновного в пользу потерпевшего денежной суммы, кратной стоимости похищенного имущества. Причём в отдельных местностях такая сумма взыскивалась не только с лица, вина которого в совершённом преступлении была полностью доказана, но и с подозреваемого, освобождённого от уголовной ответственно­сти вследствие недостаточности улик.

Целый ряд обычаев касался определения круга наслед­ников и распределения наследственной массы между ними. В Харьковской, Тамбовской и Ярославской губерниях наслед­никами в имуществе отца признавались только те сыновья, которые активно участвовали в хозяйственной деятельности семьи. Сыновья, жившие своими собственными домами и се­мьями, равным образом, как и лица малолетние, прав на на­следство не имели и получали лишь то, «что дадут им братья из милости». В той же Ярославской губернии от участия в наследовании устранялись те из сыновей наследодателя, ко­торые теряли доверие общины вследствие их «дурного» (амо­рального) поведения. В Самарской и Харьковской губерниях преимущество при наследовании, выражавшееся в увеличе­нии доли, отдавалось тем сыновьям, которые брали к себе в дом не получавших наследства сестёр. При этом братья бра­ли на себя обязательство кормить своих сестёр, одевать их и наделять приданым при замужестве. Во многих губерниях наибольшую долю в отцовском наследстве получал тот из сы­новей, который, по мнению общины, был достойнее, умнее и хозяйственнее других, поскольку в условиях круговой поруки любой иной выбор был чреват негативными экономическими последствиями для всего «мира».

При отсутствии у отца-наследодателя сыновей к насле­дованию, как правило, призывались его дочери. Причём в большинстве регионов обычай отдавал преимущество неза­мужним дочерям перед замужними. Последние либо не полу­чали ничего, либо должны были довольствоваться небольшой долей.

При наследовании после смерти матери сыновья и доче­ри, как правило, наследовали имущество в равных долях. Од­нако в отдельных местностях обычное право предусматривало в данной ситуации переход имущества исключительно к до­черям.

Что касается правового положения вдовы после смерти мужа, то нужно сказать, что оно регулировалось обычаями до­статочно единообразными, но вместе с тем также разнивши­мися с нормами Свода Законов гражданских.

Практически во всех губерниях России вдова имела право остаться жить в доме покойного мужа и притом, как указы­вает Пахман, «не только при малолетних, но и при взрослых детях». Обязанность содержать свою мать лежала на всех сыновьях, принявших отцовское наследство. Исключением из этого правила выступала Киевская губерния, по обычаям ко­торой такая обязанность лежала лишь на младшем сыне, кото­рый в качестве наследственного «бонуса» получал отцовский дом. В случае нежелания матери жить вместе с сыновьями по­следние были обязаны выстроить ей отдельное жильё и обе­спечивать её материально.

3. Обычаи в сфере публично-правовых отношений. Интересно, что помимо частноправовых отношений, местные обычаи, хотя, конечно, и в гораздо меньшем объёме, регулиро­вали отношения уголовного и процессуального характера.

Статья 183 Уложения о наказаниях уголовных и исправи­тельных со ссылкой на Приложение 4 к указанному документу закрепляло норму об исключениях в действии уголовного зако­нодательства Российской империи по кругу лиц. Согласно этой норме в отношении целого ряда народностей, проживавших на территории России, Уложение могло применяться лишь в очень усеченном объёме. Так, например, в отношении кочевых и бродя­чих сибирских инородцев уголовное законодательство могло при­меняться лишь в случаях совершения ими «возмущения, убийства с намерением, разбоя, насилия, делания фальшивой монеты, по­хищения казённого и общественного имущества и корчемства», причём совершённого «не в местах кочевья их, а в городах или селениях». Во всех остальных случаях общеимперское законода­тельство уступало место обычаям, принятым у данных народов.

Особые исключения такого же рода были предусмотрены для сибирских киргизов, якутов, кочевых инородцев Ставро­польской губернии, калмыков, самоедов Архангельской губер­нии, инородцев Закавказья, киргизов Оренбургского края и Астраханской губернии.

Исследования Комиссии по преобразованию волостных судов, воспроизведённые впоследствии в целом ряде научных работ, отразили и факт существования в России XIX в. разноо­бразных неофициальных судов, пользовавшихся авторитетом у населения и рассматривавших огромную массу споров, не дово­дя их тем самым до суда официального. Государственная власть ни в коей мере не препятствовала функционированию таких об­щественных органов правосудия, разумно используя их как сво­его рода естественный фильтр, позволявший государственным судам справляться со своей нагрузкой. На вопрос членов комис­сии о целесообразности существования таких органов, крестьяне вполне справедливо отвечали, что считают их совершенно необ­ходимыми, поскольку «если бы всем прямо в суде судиться, в во­лость ходить, то очень часто надо было бы бывать там».

Одной из наиболее распространённых форм «обычного» суда был суд сельского старосты, осуществляемый им совмест­но со «стариками» - наиболее опытными и авторитетными членами общины. Интересно, что зачастую состав такого суда не был спонтанным. Во многих регионах страны эти самые «старики» избирались «миром» на определённый срок, что служило поводом к формированию обычного избирательного права, также весьма разнообразного.

Другую группу неофициальных судов составляли сель­ские и волостные сходы. Решаемые здесь споры крайне редко доходили до волостного суда, поскольку неподчинение мне­нию схода ставило стороны в незавидное положение людей, идущих против общества.

Наконец, в отдельных уездах действовали органы по разрешению споров, характеризовавшихся каким-либо спе­циальным предметом. В Тамбовской губернии функциони­ровали «обычные» суды, разбиравшие конфликты между сельскими общинами. В Ярославской губернии существовал специальный суд, разрешавший споры, связанные с рыбной ловлей на озере Неро. В данном случае судьи избирались са­мими рыбаками из своей среды сроком на один календарный год. Решения суда считались окончательными; неподчинение им грозило нарушителю лишением работы и дохода.

Примечательно, что деятельность указанных судов по­рождала и свои специфические формы общественного судо­производства, и свои обычаи в сфере доказывания. Одним из известных примеров в данной области является широко при­менявшееся народное правило «грех пополам», суть которого сводилась к тому, что в ряде случаев суд удовлетворял требова­ние истца не в полном, а в половинном размере. Основаниями для такого решения могли стать: а) отсутствие в действиях от­ветчика умысла на причинение вреда; б) наличие в действиях истца неосторожности («неосмотрительности»), повлиявшей на наступление факта причинения вреда и в) недостаточность прямых и косвенных доказательств вины ответчика, если «по обстоятельствам дела есть вероятность, что иск не лишён основания».

К каким выводам подводит нас проведенный анализ?

Во-первых, обращает на себя внимание тот неоспоримый факт, что на рубеже XIX и XX вв. российское право не пред­ставляло собой системы формально определённых норм, ис­ходящих от государственной власти и закрепленных в норма­тивно-правовых актах.

Во-вторых, действовавшее в тот период времени законо­дательство не представляло собой единой системы норм, об­ращенной ко всему населению страны.

В третьих, правовые споры между крестьянами, состав­лявшими 90% населения России, разрешались, как правило, не на основании законов, а на основании местных обычаев.

И, наконец, в четвертых, правовая теория в лице боль­шинства наиболее ярких её представителей, воспринимала сущность правовых явлений с позиций, весьма далёких от нор­мативизма.

Остаётся лишь сказать, что данные факторы не только ока­зали существенное влияние на мировоззрение людей, живших в Российской империи, но и продолжают его оказывать на ны­нешнее российское общество, его менталитет, правопонимание и правосознание. И игнорировать их при формировании современной теории права было бы серьёзной ошибкой.




Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

Blischenko 2017


ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика