Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

Группа ВКонтакте

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


Экзистенциальная версия философии права у Ф. М. Достоевского
Научные статьи
21.07.16 13:25

Экзистенциальная версия философии права у Ф. М. Достоевского

ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ
Соина О. С.
2 93 2016
Ф. М. Достоевский различал понятия «гражданин» и «лицо». В судебных актах выносятся решения относительно гражданина, и не учитывается во всей полноте и многогранности жизнь человека как личности. Судебный приговор, вынесенный убийце, часто игнорирует возможность глубокого личностного перерождения человека, искренне раскаявшегося в содеянном преступлении. Однако закон не позволяет прощать преступника в интересах поддержания в обществе социальной стабильности и порядка. Возникает глубокое экзистенциальное противоречие между юридическим законом и моральным добром, наказанием и прощением. В будущем, по Достоевскому, эта коллизия может быть разрешена в церковном суде, способном глубоко проникать в духовную драму преступника, и тогда не исключаются случаи наказания прощением.

Ф. М. Достоевский в своих художественных произведени­ях и публицистике неоднократно обращался к проблемам, со­ставляющим прерогативу философии права. В отличие от Л. Н. Толстого, нигилистически настроенного к праву и судебно­му производству, автор романа «Преступление и наказание» создал свою оригинальную версию философии права. Так, До­стоевский обращается к анализу права одновременно с двух позиций: во-первых, с точки зрения социальной целесообраз­ности права и, во-вторых, со стороны адекватности норматив­ной природы права экзистенциальной сущности человека.

Общеизвестно, что пореформенная действительность 1860-1870-х годов отличалась резким подъемом общественной жизни и, что весьма симптоматично, ощутимой либерализа­цией всех основных государственных институтов. Особенно затронула она область правосознания, точнее, нравственно­правовые основания нового отечественного судопроизводства. Исключительно чуткий ко всем особенностям российской духовной атмосферы, Ф. М. Достоевский натолкнулся на лю­бопытное обстоятельство, чрезвычайно его поразившее: во­преки самым явным юридическим доказательствам виновно­сти подсудимых молодой русский суд вдруг с маниакальным упорством стал выносить... почти одни лишь оправдательные приговоры, как бы полностью игнорируя при этом сам оче­видный факт совершения преступления и даже (что еще более поразительно!) чистосердечные признания преступников в содеянном. Есть основания думать, что писателя одолевал со­блазн истолкования этого явления в подчеркнуто моралисти­ческом духе - как свидетельства исключительной природной восприимчивости русского народа к христианским добродете­лям. Однако такое умозаключение было бы слишком недвус­мысленным и «простым», а стало быть, уже сомнительным.


 

Простота же - «враг анализа» и в любом случае должна была быть преодолена взыскующей мыслью. Именно поэтому в та­ком тяготении присяжных исключительно к оправдательным вердиктам писатель усмотрел очень тревожный симптом со­циально-правового порядка: вопиющую гражданскую неци­вилизованность русского общества, где санкционированная свыше либерализация всех его устоев сразу же оборачивает­ся полным крахом наличной ценностной системы, вплоть до утраты какого-либо различия между добром и злом со всеми вытекающими отсюда роковыми жизненными последствия­ми. При всей видимой прельстительности такого добродушия от него веет какой-то внутренней опасностью, шаткой неуве­ренностью в завтрашнем дне, так что нет ничего удивитель­ного в том радикальном обстоятельстве, что «явись чуть-чуть лишь новая мода, и тотчас же побежали бы все нагишом, да еще с удовольствием».

Весьма небезынтересным для исследователей националь­ного менталитета может стать следующее обстоятельство. Почти через полтораста лет после описываемых Достоевским событий суд присяжных, в экспериментальном плане вновь учрежденный в России, опять выносит обвиняемым исключи­тельно оправдательные приговоры, игнорируя и юридически доказанный факт совершения преступления, и вполне откро­венные признания самих преступников. Вот как представляла эту ситуацию региональная пресса: «В нашей стране, где де­сятки миллионов людей были репрессированы, слова "про­курор" и "обвинение" вызывают генетический страх и ненависть. У многих людей появляется слепое желание оправдать. Оправдать кого угодно, несмотря ни на что. Срабатывает об­ратный стереотип: если человек за решеткой - значит невино­вен. Значит, оклеветали мученика. Одним из примеров, пере­полнивших чашу терпения рязанцев, был оправдательный вердикт трем подсудимым, обвинявшимся в том, что на глазах у горожан расстреляли в упор бизнесмена. В суде выступило множество свидетелей, а один из участников преступления даже признавался в содеянном. Однако подсудимые благо­даря присяжным оказались на свободе. И таких случаев хоть отбавляй».

Но значит ли это, что право полностью оправдывается Ф. М. Достоевским, во всяком случае, со стороны социальной его принудительности? Или, говоря конкретнее, соглашается ли писатель с весьма допустимым в эмпирическом смысле и даже жизненно необходимым нормативным насилием пра­ва над человеком, без которого невозможно сколько-нибудь устойчивое гражданское общество? Да и вообще, если толстов­ское намерение подчинить жизнедеятельность социума ис­ключительно морали представлялось Ф. М. Достоевскому со­вершенно неприемлемым (главным образом из-за подавления психики человека, игнорирования непостижимых, никакой рационалистической калькуляции не поддающихся духовных его глубин), то какой же способ разрешения этой коллизии был для него наиболее достоверным? Ответить на эти вопро­сы затруднительно по той причине, что у Ф. М. Достоевского нет концептуально оформленной философии права, а нали­чествуют лишь фрагментарные, иногда походя высказанные суждения, которые никак нельзя принять за устоявшуюся по­зицию. И все же в этой обрывочности, нестройности умона­строений писателя достаточно хорошо просматривается по крайней мере одно соображение, до сих пор незамеченное многими исследователями его творчества.

Как мы уже упоминали, право воспринималось Ф. М. Достоевским не только в смысле его социально-регулятивных возможностей (тут писатель в целом придерживался очень осмотрительных, в высшей степени европеизированных под­ходов, ничуть не смущаясь их мнимой ретроградностью: «Ми­лосердия сколько угодно, но не хвалите поступок. Назовите его злом»), но и со стороны соответствия его экзистенциаль­ной глубине человека (здесь Ф. М. Достоевский по-прежнему оставался очень русским мыслителем со всей присущей этому складу интеллекта умственной избирательностью). Именно в данной системе представлений становится возможным такое в высшей степени русское понимание права как насилия над внутренней полнотой человека, над интимной объемностью его духовной жизни. Хотя некоторые схождения с Л. Н. Тол­стым здесь, несомненно, присутствуют, сама логика аргумен­тации у Ф. М. Достоевского совсем другая. Так, писатель явно видит (если следовать гегелевской терминологии) в праве дик­тат понятия над жизнью, ту бесконечно бедную вещественную форму общественных отношений, когда на поверхность бытия выходит именно частичность человеческой природы, жалкий эмпирический фрагмент всей ее жизненной целостности. А коль в социальной сфере это и не может быть иначе, то вполне допустим «роковой» вопрос: а правомерно ли наказывать всего человека, в то время как непосредственно виновной в тех или есть судящий во мне Бог, а это совсем уже другое».

По-видимому, Ф. М. Достоевский прав, когда улавливает крайнюю метафизическую бедность закона по отношению к эмпирическому богатству «живой жизни». Однако хотя закон и не вмещает в себя всего многообразия социального бытия, его власть над бытием бесспорна и неотразима. Именно закон есть закрепляющая основа между многообразными частями гражданского общества, а потому только в нем и находится единственная гарантия прочности, устойчивой цивилизован­ности эмпирического существования и мира, и человека. По этой причине право просто обязано стоять на «позиции граж­данина», несмотря на всю откровенную утилитарность, вопи­ющую вещественность такого подхода к индивиду. Но здесь опять возникают «проклятые» вопросы: куда же определить в таком случае сложнейшие движения человеческого духа, в особенности тонкие и глубокие там, где речь идет о престу­плениях психологического порядка (об убийствах из ревно­сти, на почве зависти, из-за духовного соперничества и т.п.)? Должно ли право хоть сколько-нибудь принимать в расчет всю их скрытую моральную драматичность, и если оно самым решительным образом ее игнорирует, то, стало быть, и в нем самом все так же условно, как и во всех других общественных институтах, а потому для подлинно свободного духа норма­тивная принудительность человеческого законодательства в принципе ничего не значит? И не предпочтительнее ли тогда избрать знаменитое «все позволено» и уже ни о чем больше не беспокоиться? Увы... уж как-то само собой получается, что из какой бы рафинированной духовной посылки ни исходи­ли иные знаменитые отечественные мыслители, зачастую итог один и тот же: «...мы все нигилисты».

Допустим, однако, что кто-нибудь никак не захочет при­мириться с диктатом права над духом и открыто встанет на сторону «лица». Как это будет выглядеть практически? К при­меру, человек совершил убийство и уже приговорен к «выс­шей мере». Приговор вполне обоснован и с чисто юридиче­ской стороны все совершенно ясно. Но вот в период после суда и до исполнения приговора вдруг произошло экстраор­динарное духовное событие: убийца раскаялся в содеянном, причем настолько радикально, что от прежней (преступной) его сущности не осталось и следа. Так что же должно делать общество с этой новой личностью? Распространяется ли на нее по-прежнему насилие закона, или он отступает перед до­бром? Разделивший позицию «лица» (а она в высшей степени поддерживалась Достоевским) со всей прямотой ответит нам: «Простить!» - и со своей точки зрения будет, видимо, прав.

Действительно, бывают ситуации, когда внутренние пере­мены в человеке совершенно неоспоримы и с психологической точки зрения не вызывают никаких сомнений. Вспомним хотя бы известный документальный фильм Герца Франка «Высший суд», где убийца повествует о себе с обезоруживающей пря­мотой новообращенного: «Я буду любить даже тех, кто меня к стенке поставит». Знаменательно, что Достоевский духовно предощущал жизненную достоверность упомянутой кинема­тографической драмы, о чем свидетельствует хотя бы язви­тельный пассаж о брате Ришаре Ивана Карамазова: «"Умри, брат наш, - кричат Ришару, - умри во Господе, ибо и на тебя сошла благодать!" И вот покрытого поцелуями братьев брата Ришара втащили на эшафот, положили на гильотину и оття- пали-таки ему по-братски голову за то, что и на него сошла благодать».

Но можно ли без ущерба для социальных устоев зрело­го гражданского общества перейти (точнее, перепрыгнуть) из сферы права в пространство нравственного абсолюта? И допу­стимо ли это, даже если на нашей стороне безусловная импе­ративность нравственного чувства, чище и выше которой уже ничего нет на свете, и если в нас, наконец, говорит голос самой природы, почти биологическая потребность в прощении? Как ни прискорбно, но даже в такой, как описанная выше, ситу­ации человек не властен по одной лишь своей воле останав­ливать неизбежное насилие закона, заменив последний нена­сильственным (милосердным) разрешением этой острейшей этико-правовой коллизии. И дело здесь вовсе не в том, что право отказывается доверять человеку, ставит под сомнение искренность его нравственных побуждений. По-видимому, не­смотря на все благородные порывы многих великих морали­стов, действительность гражданского общества исторически сложилась таким образом, что наказание и прощение оказа­лись в разных плоскостях жизни, и нарушение этой суборди­нации (нужно признать, что в современной цивилизации за­кон все-таки стоит над добром и явно не желает поступаться своей привилегированностью) равнозначно утрате законом собственной правовой природы, его внутреннему самоопровержению. В любом случае, как проницательно замечает шек­спировская Порция:

...В Венеции нет власти

Чтоб изменить уставленный закон.

То был бы прецедент, и по примеру

Его немало вторглось бы ошибок

В дела республики...

Однако при всем уважении к «прецедентам», жизнь на них не построишь. А посему возможны ли иные, более кон­структивные подходы к этизации закона, смягчению его до­бром? Нужно подчеркнуть, речь здесь может идти о некоем, неповторимом для каждого народа, но едином по своим ду­ховным основаниям движении общества к великой подлинно христианской идее Достоевского о «наказании прощением». Этическая многогранность этой формулы совершенно оче­видна, однако в настоящее время мы можем воспринимать ее лишь эскизно, как проект идеальных форм будущих отноше­ний. Но как разовьются они в действительности и каким об­разом утвердятся в прикладной, «инструментальной» сфере нравственной психологии - предсказать трудно. Можно лишь допустить, что в «наказании прощением» неизбежно изменит­ся сама природа добра, его духовное содержание. Добро, ос­вободившись от ригористической регламентации, претворяю­щей его в разного рода кодексы и предписания, «смягчится», «потеплеет», станет интимным и трогательно человечным. И все же чем теснее подступится это почти совершенное добро к душевной материи человека, тем ощутимей будет его реля­тивизация, заражение его идеального вещества негативными отправлениями психики. Так что же останется тогда от добра как абсолютного нравственного начала жизни?!

Грань здесь действительно тонка, и Достоевский это пре­красно осознавал. «Человек есть человек, - записывает он в рабочей тетради, - высший идеал простить и величием невоз­мутимости своей, спокойствия своего при обиде - невольно покорить. Но когда же люди будут таковы? Между тем закон прямо требует идеала: прости. И не соображает ответа: но ведь я же ношу шпагу, где же честь, иначе цинизм, и вам же, обществу же, во вред. Но ведь простить из идеала только свято, а простить из срама, из цинизма, эгоизма, т.е. трусости, под­ло. <...> Неуловимость сильнее всего»12. С другой стороны, не­избежная в гражданском обществе принудительность наказа­ния тоже должна утратить свою категоричность, т.е., принцип наказания, разумеется, останется в силе, однако из внешней директивной сферы закона он каким-то (но вполне естествен­ным!) образом перейдет во внутреннюю реальность человече­ского духа, где преступник уже сам себе судия, обвинитель и ответчик.

Есть все основания предполагать, что, мучаясь, сомнева­ясь, вступая в полемику с известными в пореформенной Рос­сии прошлого века представителями либеральной философии права - Б. Н. Чичериным и К. Д. Кавелиным, зачастую проти­вореча самому себе и обгоняя свое время, Ф. М. Достоевский шел к экзистенциальной трактовке права, противопоставляя ее всем известным ему правовым теориям и прежде всего - по­зитивно-формальной версии правовых отношений. Так, по Ф. М. Достоевскому, позитивное право негуманно именно с точки зрения христианской антропологии. Ограничивая духовную многомерность человеческой природы действительностью за­кона, право неизбежно омертвляет последнюю, препятствуя тем самым возможному будущему нравственному возрожде­нию человека. Только экзистенциальное право, опирающееся на полноту духовно-душевных состояний индивида, способно придать этим переживаниям статус достоверности и тем са­мым легализовать их юридически; другое дело, что при этом становится формально несостоятельным содержание право­вого акта, его объективная общезначимость и всеобщность. И хотя великий писатель предполагал, что новые правовые от­ношения должны в полной мере обрести себя в будущем рус­ском церковном суде (некоей земной аналогии Суда Божиего), где законодатель, вершитель правосудия и ответчик духовно воссоединяются в едином переживании вины и наказания, он явно не находил никакой возможности применения «на­казания прощением» в современных ему формах судопроиз­водства. Реальное осуществление «наказания прощением» Ф. М. Достоевский видел в тех исключительных жизненных ситу­ациях, когда Добро и Зло предстанут перед людьми и Богом как две равноправные человеческие экзистенции (например, проект художественного замысла, частично разработанного писателем в «Карамазовых»: «Новая поэма. Две великие идеи бунта и смирения, оба требуют подвига»).

Чисто ситуативно это, вероятно, можно представить себе следующим образом. В каком-то случайном жизненном углу происходит событие, очень скромное по общественным мер­кам и все же имеющее самый глобальный духовно-нравствен­ный смысл. Святость и преступление персонифицируются, принимают человеческий облик и, буквально глядя в глаза друг другу, начинают примиряться, может быть впервые в истории человечества обретая некое подобие взаимопонима­ния. С моралистической точки зрения уже одна мысль об этом представляется почти кощунственной и никакой критики не выдерживает. Но то, что невозможно в эмпирической плоско­сти жизни, становится реальностью в пространстве духа, где действуют качественно иные оценочные закономерности. И действительно, по нашей «рассудочной» земной логике добро не имеет права брататься со злом, не может допускать никако­го соглашения с ним. Все это, конечно, так... но вот у христиа­нина Ф. М. Достоевского не кто иной, как Христос целует Ве­ликого инквизитора, целомудреннейший Алеша «понимает» сладострастника Митю Карамазова, а Тихон прощает самого Ставрогина... Чем же можно объяснить столь странное пове­дение кротости? Неужели в мире возможно такое смешение концов и начал, такое полное, абсолютное забвение всех основ­ных этических критериев?

Видимо, суть дела здесь как раз в том, что на глубине жиз­ни неизбежно происходит отрыв добра и зла от их эмпири­ческой детерминации: социальных статусов, иерархий, чинов, званий, должностей и регалий. Вот тут-то, согласно Достоев­скому, и должно свершиться важнейшее экзистенциальное таинство человеческого бытия: переход сознания из сферы земной «срединной» необходимости (бытовой, гражданской, социальной) в область абсолютной христианской духовности. Разумеется, в этом великом царстве святости уже нет никаких земных утилитарных определенностей (того же права, напри­мер), а степень вины и характер наказания человека устанав­ливаются транссубъектно, как внутреннее движение одной духовной сущности к другой. В точке же встречи духовного с духовным и начинает, наконец, осуществляться то последнее, исключительное обнажение всех тайн жизни, после которого никакой земной суд уже просто невозможен и остается при­бегнуть только к «наказанию прощением».

Как видим, право осмыслялось писателем сугубо экзи­стенциально, с явным уклоном в драматургическую вечность мистерии добра и зла и без каких-либо конкретных социаль­ных выводов на эту тему. По всей вероятности, мы не имеем права упрекать за это Ф. М. Достоевского, ибо категоричная ясность решений резко контрастировала с общим складом ми­ровоззрения писателя и никак не могла быть его «специально­стью». В любом случае здесь нужен был совсем иной склад ума, с явно выраженным вкусом к аналитичности, зрелой рациона­листической рефлексии.

Психология и право



Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Blischenko 2017


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика