Содержание журналов

Баннер
PERSONA GRATA

Content of journals

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер


О некоторых околоюридических терминах
Научные статьи
14.09.17 13:42
КЛЁМИН Андрей Владимирович
доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой международного и европейского права Казанского инновационного университета имени В. Г. Тимирясова (ИЭУП)

Совет Европы, Евросообщества и Евросоюз создавались с мечтой о «Соединённых штатах Европы». Но за 60 лет туман­ный образ не реализовался и не приблизился. Однако он и не списан в корзину, а всё ещё жив в дальних уголках надежд и ожиданий, порождаемых европроектом. Своей расплывчато­стью и отсутствием каких-либо контуров он напоминает ми­раж, о котором, то вспоминают, то забывают в зависимости от успехов евросближения. Но если не говорят и не пишут, тем более в конвенциях, то образ «СШЕ» («Соединённых Шта­тов Европы») всегда как будто подразумевается. А как иначе - опорная идея европроекта под названием «Евросоюз». Юри­дически закрепить её нельзя, ибо конвенция - это документ ответственный и романтизма не терпит. А поговорить с три­буны можно. Но ни в одном из международных договоров о ЕС данной цели не значится. Законодатели не приняли её в качестве официальной. Юридического определения «СШЕ» не сложилось. Однако как всегда художественный образ [евро­федерации] подхватили журналисты и политологи и тиражи­руют его. Разумеется в самом обобщённом виде - не раскрывая сути этой имитационной идеи, как, впрочем, и самого базово­го понятия - «федерализм».

Порой кажется, что для них «объединение Европы на фе­деративных началах» - это свершившийся факт. Однако ника­кой конкретизации. Что это за конструкция и как конкретно она реализуема в жизни - этих «деталей» нам конвенции не раскрывают. Недосягаемо для понимания и то, на каких, яко­бы, «федеративных началах» учреждён Евросоюз и как вообще на этих началах может учреждаться межгосударственная межправительственная организация. Где должен в таком [«федеративном»] случае оказаться суверенитет и принцип суверенного равенства государств. Что такое, собственно говоря, сам федерализм, федерация, федеративное государство. Объ­ективны ли это термины и отражают ли они действительное положение вещей. Могут ли они быть расшифрованы как ис­тинные юридические понятия - с ответственностью за каждую его характеристику и наивысший уровень обобщения. Или это всего лишь «слово», не порождающее никаких правовых последствий и не формирующих юридических правил пове­дения. Это вопросы, в суть которых общество, как правило, не вникает и легковерно принимает желаемое за действительное, то есть околоюридические слова принимает за истинные юридиче­ские понятия и обозначающие их термины.

Теперь, когда поверхностные представления о них укоре­нились в общественном сознании, их критика требует уже не­малого труда и основательной контраргументации, чтобы хоть как-то «де-канонизировать» эти псевдопонятия. Опустить их с общепризнанного пьедестала, где они числятся как непрере­каемые термины, на своё [всего лишь литературное] место. В самом деле, попробуйте усомниться в законности таких «акси­ом», как: «интеграция», «федерализм», «еврофедерализм», «надна­циональность», «делимость суверенитета», «партнёрство» и пр. Скорее всего, вас уже не захотят услышать, ведь именно они, привычные, а не настоящие понятия и термины - в широком литературном обороте. О настоящих же юридических поня­тиях и терминах мало кто вспоминает. Они как будто «уста­рели». Вместо признанных юридических терминов в моду вошли эти, якобы, более современные и «правильные» слова и эпитеты. Один минус - они юридически не расшифрованы ни в конвенциях, ни в законах - не легализованы.

Околоюридические псевдопонятия не могут занять ме­сто настоящих юридических понятий. Их много в литературе, но почему-то нет в международных договорах. Они бытуют в устах как привычные и легитимные термины. Например, «интеграция», «федерализм», «наднациональность». Однако, почему - то исключительно на полях статей и монографий, а не конвенций и законов. Попробуйте найти, например, кон­венционное понятие (расшифровку) «интеграции», наднаци­ональности», «федерализма», «партнёрства» или «еврофеде­рации». Таких определений нет. Это значит, что государства - законодатели избегают их конвенционного узаконения.

Правда некоторых юристов это не очень смущает. Они даже выделяют в особую категорию международные органи­зации «интеграционного» и «наднационального» типа. Но Венская конвенция о праве международных договоров 1969 г. не знает таких международных организаций. Российский закон «О международных договорах РФ» 1995 г. тоже не зна­ет таких терминов как «интеграционная организация». Нам остается только самим додумывать и догадываться, что это за «интеграционные» и «наднациональные» и какой смысл заклады­вают в них авторы таких «классификаций».

Но и авторы литературных трудов, подобно авторам кон­венций, точно также избегают расшифровки квази-терминов. Объяснение тому простое - дать юридическое понятие объ­ективно несуществующим явлениям невозможно. Законода­телю не удаётся найти смысл там, где его нет. Выявить смысл и суть бессодержательных и бессмысловых идей оказалось не то, чтобы трудно, а невозможно. И конечно, эти слова и эпи­теты не обладают наивысшим, предельным на данный момент уровнем обобщения. К тому же эти квази-термины - «федера­лизм», «наднациональность» и пр. - субъективны, т.е. расшиф­ровываются пристрастно - кому как захочется и объективно не имеют собственного содержания. Поэтому они эмоциональ­ны, сиюминутны и изобретены на потребу дня. Потому - то эти вкусовые псевдотермины не могут занять место настоящих юридических понятий, что над ними уже сложились понятия более высокого уровня обобщения.

Псевдопонятия уже теснят настоящие понятия. Они пре­тендуют и, вроде бы уже встали в очередь на получение ста­туса «понятия». Кажется, что ещё немного и «федерализм», «интеграция», «наднациональность» обретут искомый ста­тус. Но никаких перемен, воз и ныне там. Преодолеть юри­дический забор не удается. Законодатель и сам, будучи в немалой степени зависимым, находясь под давлением силь­нейшего про-федералистского, про-интеграционного и про­наднационального лобби, тем не менее, не в силах узаконить их в конвенции или в конституции. Слово гуляет по конститу­ции (например, федерализм), а понятия так и нет. «Наднаци­ональность» также, случается, «заглядывает» в конвенции, но понятийной расшифровки опять - таки не находит. И также с «интеграцией» и многими другими «словами».

Поэтому, чтобы понять о чём идет речь, все эти около­юридические псевдопонятия приходится рассматривать через призму настоящих, уже имеющихся юридических понятий. Например, субъективное и романтическое слово «федерация» вполне охватывается понятием «государство». Сиюминутное и субъективно - пристрастное «интеграция» или «партнёрство», находятся в рамках более широкого по­нятия - «международное сотрудничество». Точно также мы произносим «надгосударственный», «наднациональный» а под­разумеваем «международный», «межгосударственный». Говорим «трансграничное» [сотрудничество, торговля], а под­разумеваем всё ту же «международную».

Страсть к модным словечкам и художественностям у пи­шущих была всегда. Но тут она служит плохую службу, соз­давая мнимые и ложные представления о формах государ­ственного устройства и межгосударственного сотрудничества. Как самостоятельное явление с собственным автономным со­держанием эти «термины-понятия» в легальном языке отсут­ствуют. То есть они - пока всего лишь слова и словосочетания. Ни наднациональных, надгосударственных, интеграционных, федеративных, трансграничных и прочих «партнёрств» объ­ективно не существует. Понять их можно, только если мы один пишем, а два в уме. То есть подразумеваем под ними настоящие, высшие и объективно сложившиеся понятия и смыслы. Под «наднациональным» - международное, под «ин­теграционным» - международное сотрудничество и так далее. Естественно, что они не поддаются удовлетворительной кри­териальной расшифровке, почему и не могут заменить собой настоящие [юридизированные] понятия и термины или встать рядом с ними. Вот и бытуют «интеграции», «наднационально­сти» и «федерализмы» лишь на литературных страницах газет и журналов. Подобных квази-терминов много, особенно ког­да речь заходит о ЕС (якобы «уникальном» и «шедевральном» уже «полугосударстве»).

Это значит, что настоящие юридические понятия и терми­ны не устарели. Они фундаментально раскрываются в конвен­циях («для целей настоящей конвенции»). Например, профес­сора С. Ю. Черниченко, В. Е. Чиркин, И. Д. Левин, Н. А. Ушаков, А. А. Моисеев, И. М. Иванов, А. А. Сергунин и многие другие, раскрыли необходимые элементы таких ключевых понятий как суверенитет, международная организация, международная право­субъектность. Рано списывать их в утиль в угоду сиюминутным вкусовым новоязам, которые к тому же с большой скоростью и в Большом количестве «творчески» плодятся модераторами.

Несомненно - это опасное стремление - «канонизировать» столь художественные и субъективно кому - то нужные слова и эпитеты. Благодаря массовому и многолетнему их употре­блению, а то и подмене настоящих терминов, они постепенно легитимируются и занимают место в общественных представ­лениях. Но для настоящей - юридической «канонизации», т.е. перевода слов в разряд юридических понятий и терминов тре­буется участие ещё и законодателя. А он (пока) над этими ква­зи-понятиями не работал и, видимо, не собирается. Поэтому, чтобы сместить эти «слова» с квази-юридического пьедестала на своё - литературное место, следует помнить, что в числе юридических понятий и терминов их не числится. Употреблять их нужно в кавычках, как имитацию или метафору. Но в том- то и дело, что уже и юристы употребляют их не в переносном смысле, а в прямом - без кавычек. Поэтому основание обра­тить внимание на проблему имитационных терминов - самое актуальное. Ибо если их не разоблачать, то они захлестнут и замишурят понятия истинные - юридические. Это уже проис­ходит и произошло. Их становится всё больше, особенно при­менительно к Евросоюзу. Кстати сказать, европроект и само слово «евроинтеграция» оказалось самым притягательным для творцов имиджевых эпитетов, художественных выражений и формулирования новых европейских «ценностей». Вот только один минус - они не юридизируются. При этом вряд ли можно заподозрить страны Зап. Европы в нелюбви к праву.

Они не могут найти себе места ни в конвенциях, ни в за­конах и, как следствие, перекочёвывают в политологию. Благо отделить её от юриспруденции бывает непросто. Из юриди­ческой отрасли, где они не существуют ни как понятия, ни как термины, а обозначают то «не знаю чего», они перетекают в область политологии, где приходится ко двору любой эпитет или художественный оборот. Таким образом, лексические но­воязы легитимируются в сознании и начинают небезуспешно конкурировать с настоящими юридическими понятиями и терминами. Действительно, для таких словес как еврофедерация, наднациональность, интеграция, федерализм, единственная на­ука, в которой они могут комфортно существовать - это поли­тология. В юридической науке им неуютно, ибо там требуется чёткое определение, признаки, свойства, критерии. И всё это должно быть основано на законе - в качестве уже норм, т.е. обя­зательных правил поведения. В ней им просто нет места. Их нет в числе юридических понятий и терминов. Практика убеждает, что всё это - сиюминутные, романтические псевдотермины, ко­торые не имеют требуемого (для настоящего юридического по­нятия) уровня обобщения, объективности, беспристрастности.

Но, попав в область политологических описаний, они больше не нуждаются в понятийных законных расшифровках. Там допустимы и пристрастность, и аморфность, и субъектив­ность критериев. В жёстких рамках международно-правовых материй они не приживаются и откочёвывают на просторы безбрежной умозрительной политологии. Тем не менее, мас­совость, с которой они тиражируются на полях политологий, угрожает подменой ими настоящих юридических понятий и терминов. Впрочем, такая подмена уже состоялась. Теперь даже опытных юристов приходится переубеждать, причем с большим трудом, в искусственности и пустотелости таких модных слов, как: федерализм, интеграция, наднациональность, сверхдержава, государствоподобие, партнёрство или, например, что такое «республика», если та находится в составе другой ре­спублики (государства).

Это терминологическое лукавство заставило нас уже об­ратиться к теме «имиджевой» лексики [ЕС] и опубликовать пару статей. В них из числа околоюридических псевдопонятий мы уже обратили внимание на такие художественные и сурро­гатные эрзац-термины как: «интеграция», «наднациональный» (как вариант «надгосударственный»), «партнёрство», «мульти­уровневое правительство», «жертвы суверенитета», «европейское правительство», «европейское супергосударство», «три опоры ЕС», «евроконституция», «пространства» свободы, безопасности и юстиции, «европейское гражданство», «шенгенское право», «прямой эффект», «евроидентичность», Евросоюз=Европа, Европарламент, трансграничный, Совет (министров), еврофедерализм, еврофедера­ция, европейские директивы, постановления, решения, наконец, само «европейское право» [а не коммунитарное]. И множество иных государство-уподобляющих эпитетов, наименований и художественностей. Этими вкусовыми эпитетами замишури- ваются истинные юридические понятия, такие как: государство, суверенитет, международная организация, международный договор, международное сотрудничество, унификация, юрисдикция, самоис­полнимые нормы международного права, международное право.

Это, конечно, не значит, что надо проводить регулярную чистку понятийного лексикона от «пара-терминологических» наслоений, к тому же в большинстве идеологического харак­тера. Правда, юристам это действительно необходимо, иначе скоро вместо «норм» права станем оперировать аморфными [европейскими] «ценностями» и «стандартами». Это значит, что понимать истинный смысл этого параллельного (некон­венционного) полуюридического лексикона не помешает. Как не помешает и пользоваться просто кавычками. Опасность псевдотерминов для объективной юридической науки пони­мается особенно остро, когда они звучат из уст уже таких лиц, как: Президент РФ, Председатель правительства РФ или Пред­седатель конституционного суда РФ. Речь идет, в частности, о таком альтернативном «НОВОЯЗЕ» как «наднациональная» (организация, учреждение, союз, правительство).

Да, в коммунитарном альянсе успешно формируются за­конодательное, исполнительное и судебное единство, но нет главного - суверенитета. А без него натягивать умозритель­ное одеяло федерализма на типичную межправительствен­ную организацию, где ЕС выставляется в качестве подобия «федерального центра», а государства уподобляются «субъек­там федерации», является утопией. Наднационально-еврофе­деративная модель «находит себя» лишь в политологии или в общепопулярных публикациях, но никак не в праве.

Сегодня мы фокусируемся на другом квазипонятии - фе­дерализме. Смысл его также мистичен, как и у прочих псевдо­терминов. Они так похожи по нацелу, что может показаться, что все они исходят из одного источника. Но по сравнению с другими квазипонятиями, критерии федерализма, кажется, ещё более расплывчаты. Тем не менее, термин держится на плаву уже 240 лет со времен первой федерации [США]. Гово­рят, что Декарт как то сказал: «Определяйте значение слов и вы избавите свет от половины его заблуждений». Каково же значение слов федерация и федерализм. И почему это всё ещё не юри­дические понятия, а в лучшем случае доктринальные.

В литературе определений федерализма масса и, главное, на любой лад. Принято считать, что Ф. - это форма внутригосу­дарственного устройства. Она закрепляется в нормах и принци­пах конституционного права. В то же время некоторые авторы включают в «элементы федерализма» идеи, доктрины2. Кто-то считает что это «отношения». Третьи смотрят на Ф. как на «процесс урегулирования отношений». Однако не ясно как можно считать столь аморфные и субъективные оценки пригодными для ис­пользования в качестве понятия. При столь широком подходе к определению Ф. в число государств с федеративным устройством порой включаются даже унитарные государства, где есть хоть ка­кое - то разделённое администрирование с местными органами. Нередко можно читать, как чохом в число «федеративных» за­числяется, например, Италия, Испания, Франция, Португалия и даже Великобритания и Швейцария. В них, якобы, используются федеративные методы организации власти. Конечно, при столь расширительном толковании невозможно получить ясности о Ф. Ведь у него должны быть собственные критерии, отличающие его от других понятий. А их, как будто нет.

Поэтому, если говорить о нормах и принципах Ф., то только о тех, которые нашли себя в нормах права. Это, пожалуй, самый объективный критерий. Ведь надо понимать, что если определе­ние юридизировано, то оно становится юридическим понятием и влияет на формирование обязательных правил поведения со всеми вытекающими правовыми последствиями. А если оно не узаконено, а бродит где-то рядом, то это пока всего лишь «слово» и на правила поведения государства, а также юридических и фи­зических лиц оно никак не влияет. То есть общество ничего не те­ряет ни от присутствия этого «слова» [в статье или учебнике], ни от его исчезновения. В дальнейшем мы покажем насколько легко народы расстаются, например, с федерализмом. Собственно го­воря, юридическое понятие само является обязательным прави­лом поведения. Такой обязательности нет у околоюридических вольностей типа «федерализма» или «наднациональности». На­пример, принцип международного сотрудничества обязывает государства взаимодействовать. А «интеграция»... Да ещё стали выделять «негативную» и «позитивную» интеграции.

Так вот, изучая конституции федеративных государств, складывается впечатление, что понятие Ф., как и принципы Ф. в них не закреплены, либо это сделано иносказательно и кос­венно. Кто-то посетует, что «упустили». Однако невозможно представить, что в век всеохватывающей юридизации даже самых невероятных отношений и сторон жизни принципы государственного и межгосударственного устройства могут оказаться неузаконены. Тем более принципы Ф., которым фе­деративные государства клянутся в верности в собственных конституциях. Вспомним в этой связи статью 79 (3) Консти­туции ФРГ, которая оберегает как священную корову федера­тивное деление - «изменения настоящего Основного закона, затрагивающие разделение Федерации на земли, принципы сотрудничества земель в законодательстве или принципы, установленные статьями 1 и 20, не допускаются».

Наверное, суть Ф. и главный его принцип заключается в «разграничении властных полномочий» между гос. органа­ми различных уровней. В этом большинство авторов сходятся. Разумное сочетание централизма и децентрализма - это тоже принцип федерализма. Именно так его определяет, например, проф. Фарукшин М. X., который называет его «магистральной дорогой укрепления любого федеративного государства»4. Его, скорее, можно называть принципом организации т.н. федера­тивного государства, поскольку он отвечает не на вопрос есть Ф. или нет, а на вопрос, сколько федерализма должно быть. Ответ - «разумное сочетание». Им, пожалуй, лучше других отображается федерализм как симбиоз многообразия и един­ства. (Unity in Diversity).

Но, продолжая тему выработки и легализации чётких юридических критериев федерализма, хотелось бы сказать, что мы бы с радостью согласились признать и эту идею прин­ципом федерализма, если бы было возможно общенацио­нальное согласие в том, какое «сочетание» следует считать «разумным». Но юридического определения «разумного со­четания», к сожалению, тоже нет. Доосмысливать, что да как, нам и здесь предлагается самим. Нет и понятия федерализма. Следовательно, на правила организации общества и государ­ства это слово никак не влияет. Ни фактически, ни юридиче­ски. Но мы по инерции считаем, что именно по этому архитек­турному принципу и функционируют 24 государства планеты. А если в отношениях центра и субъекта случается сбой, то это - де случайность, а не закономерность. Нам предлагают счи­тать, что сбой - лишь от «неправильностей» [российского] Ф. «Там» он правильный, а в РФ неправильный.

На самом деле, если возникло и существует государство, то закономерностью уже является государственное единство, а не то, что предлагает нам Ф. Если он вообще может хоть что-то предложить. Закономерностью является децентрализм адми­нистрирования, а не государственная полураздробленность и полурасчленённость, на что, единственно и способен Ф.

Федерализма в конституциях не видно. А то, что выдается за Ф. на самом деле банальная децентрализация труда и функ­ций. Юристы - люди въедливые и придерживаются строгого определения, точного критерия, настоящих юридических поня­тий и терминов. Принципы федерализма не исключение. Они должны бы быть изложены в законе предельно конкретно и до­ступно для понимания. И расшифрованы именно как принци­пы федерализма. Этого, к сожалению, в конституциях и законах нет. Думается, что отсутствие данных принципов в законах - это отнюдь не упущение властей, а сознательная и преемственная позиция. Невозможно поверить в то, что Запад, который 2500 лет с пиететом относится к праву, по «недосмотру» или «не­брежности» упустил такой существенный аспект социальной жизни как понятие и принципы федерализма. Смог же законо­датель закрепить распределение полномочий между центром и регионами. Смог закрепить и разделение полномочий между регионами и местными органами. Конкретно и ясно. Впрочем, распределение полномочий на поверку оказывается всего лишь разделением функций и труда, ибо все полномочия принадле­жат центральному правительству, как носителю суверенитета и единственному источнику власти.

В конституциях федеративных государств Ф. не опреде­лён. Специфики его в конституциях мы не видим. Правы бу­дут те, кто возразит, что по крупицам можно найти несколь­ко положений, которые могут служить федерализму. Но вот вопрос, почему их приходится искать с фонарём и собирать по крупицам. Норма к норме - по всей конституции, а после ещё и доказывать, что это и есть те самые нормы, которые надо принимать за принципы Ф. Почему законодатель, если уж он придает первостепенное значение федеративное™ гоеударства, не желает 1) дать понятие Ф. и 2) создать краткий свод принципов Ф.

Двести лет «искать» и «определять» Ф. и не определить до сих пор. Целые поколения юристов федеративных государств США, Канады, СССР, Австрии, ФРГ и т.д. не хотят «узаконить» и конкретизировать Ф. Ведь мы видели выше, что понятие фе­дерализма даётся как кому вздумается - от «отношений» до некоего «политического принципа». Для сравнения - смогли же законодатели в короткий послевоенный период сформули­ровать юридически и концепцию прав человека, и концепцию демократии, и концепцию правового государства. И удалось не только на уровне государства, но и на международно-право­вом. Так, в Лиссабонский договор о ЕС 2009 г. включен, напри­мер, целый каталог (54 статьи) Хартии основных прав. Россий­ская конституция, региональные уставы и конституции также содержат каталоги основных прав и уверения в демократизме.

Всё получается, «слова» юридизированы в понятия. С фе­дерализмом же не выходит. Он не поддаётся юридическому определению. Определять - то нечего. Остаётся самим доду­мывать, т.е. придумывать, что же это такое и относится ли то или иное определение к Ф. Если бы это было возможно, то не стоило бы и сомневаться, что понятийный вопрос Ф. был бы давно решён законодателем на всех уровнях. Но, вспомним, что только попытка узаконить Ф в конституциях российских «республик» в 1990-х гг. вызвала шквал ответного конституци­онного огня из центра. Мы об этом выскажемся подробнее да­лее. Так что... невозможно.

Приходит понимание, что если законодатель не опреде­лился с понятием Ф. до сих пор, значит, это слово не поддаётся юридической конкретизации. Как могла бы выглядеть в нормах права эта SUI GENERIS, эта «специфическая форма государ­ственного устройства» - федерализм. И останется ли тогда у Ф. вообще какая-либо специфика [«особого рода»]. Очень сомни­тельно. Центр сам не юридизирует понятие Ф. и может отри­цательно отреагировать на попытку юридизировать это Sui generis кантонами. Такие случаи были. Вспомним, напри­мер, что как только регионами РФ был формально присвоен самим себе политический статус, тотчас он был опротестован конституционным судом РФ. Первый раз в 1992 и второй 2000 гг.5 Политический статус - это и есть Sui generis «федерализма». Так сказать, «добавленная стоимость» федерализма.

Удивительно, но юридически, оказалось, очень даже лег­ко опровергнуть искусственные юридические конструкции. Все эти «федеративные» придумки легко рухнули от сопри­косновения с правом. И тут мы снова говорим, что в праве они не живут, подобно микробам в щелочной среде. Поэтому о политизации кантонов можно рассуждать в науке и литера­туре сколько угодно и это ни для кого не будет иметь никаких правовых и политических последствий. Никакой угрозы госу­дарству. Но как только вы узаконите за кантонами политиче­ский статус и перейдете в плоскость юридических понятий и терминов (что и было сделано в конституциях РФ в смутное десятилетие 1990-х), то проблемы и конфликты в государстве множатся как снежный ком. Возникает угроза государству. Ибо с этого момента государственная машина должна будет работать уже не по имперским, а по новым правилам - по «федеративным». То есть по правилам сотрудничества, а не субординации. С юридической политизацией кантонов возникает угроза сецессий и расчленений. Угроза исчезновения государства. Это всё федерализм. То есть Ф. - это ещё не само расчленение, ибо это дело управляемого будущего, а «угроза расчленения». Эффективный инструментарий разрыхления государств. Эта угроза выражается в противопоставлении кан­тонов центру, в воздвижении как можно больше разделитель­ных линий между верхом и низом. В культивировании раздра­жения и недовольства в их отношениях. И в ослаблении всем этим государственного единства вплоть до ликвидации самого государства - усилиями всё тех же региональных и местных правительств.

Заметим, что с решениями конституционного суда РФ от 1992 г. и 2000 г. Федерализм в России был по существу ликвидирован. Ф. юридически, т.е. решением высшего суда, лишился своего стержня, своей добавленной стоимости, сво­его sui generis - политического статуса кантонов. Но этой по­истине революции как будто никто и не заметил. Ведь это «всего лишь» решение суда. А именно это и понимается под федеративным «довеском» - политизация кантонов. То есть Ф. - это когда к децентрализации исполнения задач добавляется политический контекст. Т.е. кантоны, объявляются «государ­ствами» - вот что значит федерализм. И никакого иного со­держания. Это, конечно чистой воды субъективизм, нонсенс, чепуха, но таков уж федерализм - искусственная концепция, искусственное понятие, искусственный, имитационный тер­мин, политический нонсенс.

Федерализм переводит кантоны из поля экономиче­ских отношений в политические. Ф. - это волюнтаризм и мнимо-неестественное положение вещей. А нормы земельных конституций о политической самостоятельности земель и кан­тонов - это имитационные нормы. Понятно, что политическо­го статуса у кантонов никогда не было и в едином государстве быть не может. Но вот захотелось и записали. Например, в статье 5 конституции РФ - новый статус - «Республики в составе РФ - это государства». Или в статье 1 Конституции Татарста­ну самопридан суверенитет. Или ст. 61 - Татарстан - субъект международного права. Тем не менее, Конституционный суд РФ не посчитался ни с федерализмом, ни с новым - полити­ческим статусом кантонов. Как высший начальник он потре­бовал в приказном имперском порядке отменить нормы ре­гиональных конституций о суверенитете регионов. И никаких договоров с кантонами. Кстати сказать, не ощущая давления центра, некоторые регионы 9 лет затягивали с выполнением решения суда об их десуверенизации и деполитизации. Но выполнять пришлось.

А нет политической надбавки, нет и федерализма. Ины­ми словами, надо осознать, что решением Конституционно­го суда федерализм был юридически отменён в России 27 июня 2000 г. Внешне казалось, что решения суда были посвя­щены чисто техническим отменам. Но скажем прямо - именно в этих трех - четырех нормах и содержалась та неестественная федеративная надбавка в виде суверенитета, международной правосубъектности, ассоциированного получленства в составе РФ и в присвоении самому себе политического статуса. Лишившись последнего, регионы освободились от неестественного федера­тивного (т.е. политического) компонента и формально верну­лись к естественному для них статусу - «местной администра­ции». Хотя фактически всё именно так было и до решения.

Перевод федерализма в юридическую плоскость и уза­конение суверенитета за регионами было, конечно, ошибкой идеологов федерализма. Вероятно, они рассчитывали на ско­рое разложение РФ, надеясь, что вышли на финишную пря­мую по расчленению российского государства. И дерзнули юрмдмзмровать неюрмдмзмруемое - авось проскочит. То есть «политизировать» и «суверенизовать» российские кантоны и тем противопоставить их государству. Это был юридический нонсенс, но и мина замедленного действия одновременно. В 2000-м г. её выхолостил и обезвредил Президент РФ, восстано­вив всем известными мерами вертикаль власти.

Чуть позже мы будем рассматривать концепцию «надна­циональности» Евросоюза. Но уже сейчас отмечаем их прин­ципиальное родство с Ф. Та же десуверенизация государств и такая же юридическая «неприкаянность», как и у Ф. Нам могут возразить, что все принципы федерализма есть и они юридизированы. Действительно, в конституциях вы найдёте их - от распределения полномочий и предметов ведения, до прин­ципа верности федерации и единства государственности. Но если посмотреть беспристрастно, то все они могут не менее успеш­но именоваться и принципами унитарного [децентрализован­ного] государства. Сравните, принцип распределения полно­мочий - он является главным в [федеративном] государстве и провозглашен и в международной организации [Евросоюзе]. Действительно, в конституциях унитарных государств: Ита­лии, Франции, Дании, Испании... мы также видим каталог, которым распределяются полномочия между верхом и низом госвласти. Но там это почему-то не считается федерализмом, а в России почему-то считается.

Итак, в конвенциях и законах нет понятия федерализма и федеративного государства. Ближе всех из международных организаций подошёл к Ф., как архитектурному принципу, Ев­росоюз. Он вообще стал полигоном для обкатки государство­уподобляющих концепций. Казалось бы, на полях его смелых конвенций уж обязательно найдётся несколько строк для рас­шифровки «еврофедерализма» и «наднациональности». Но ни того, ни другого. А «наднациональность» - это близнец феде­рализма. То же разгосударствление, только не снизу, а сверху. Однако сколько бы его не именовали «наднациональным», этот союз по-прежнему, базируется на фундаменте принципов меж­дународного, а не внутригосударственного права - «суверенного равенства» государств, «невмешательства во внутренние дела», «территориальной целостности» и других основных принци­пов международного права6. А не, якобы, «распределения» полномочий. Мы не видим ни в Лиссабонском, ни в прежних договорах указания на «унигосударственное» качество ЕС. Там нет никаких «еврофедераций» и «наднациональностей».

Но в литературах сколько угодно. Даже в смелом тексте «евроконституции» 2005г. появилось множество терминов не свойственных межгосударственному статусу ЕС. Так, переиме­нованы правовые акты, должности и названия исполнитель­ных органов альянса. Но не появилось главного - понятий Ф. и наднациональности. «Sui generis» евроальянса не конкре­тизирован. И это в то время, когда о государствоподобности» ЕС трубели на каждом европейском углу. Законодатели вновь воздержались. Все переименования носят лишь «облицовочный» характер, перекрашивая и искажая международно-правовую природу еврогруппировки. Добавим, что систематические кри­зисы и «Брекситы», потрясающие Евросоюз и грозящие раско­лоть его, лишь подтверждают иллюзорность надежд на еврофе­дерализм. Добавим, что концепция «наднациональности» [ЕС] после выхода Англии должна теперь считаться похороненной, ибо Brexit показал воочию кто хозяин договоров о ЕС. И не оста­вил сомнений в том, кто действительно там принимает решения. Это всегда были государства. ЕС - субъект субсидируемый-     содержится в помощь хозяевам-государствам.

Регионы - не государства, а юридические лица. Тогда уж если Ф. не юридизирован ни конвенциями, ни конституци­ями, то может быть лучше чем «федерализмом» пользоваться такими словами, как «децентрализация» или автономизация. В них легко и без натуги выражается объективное экономиче­ское содержание отношений между органами [одной и той же] вертикали власти. Юристы причисляют такие [экономи­ческие] отношения к частно-правовым - хозяйственная дея­тельность. А лицо их осуществляющее - это частное юриди­ческое лицо. Точно также органы местной власти и региона

-     по объёму и качеству полномочий это не государства, а все­го лишь юридические лица, не публичные администрации, а частные лица, занимающиеся хозяйственной деятельностью. У них на самом деле гражданско - правовой статус (права и обязанности).

Политическим они становятся только когда включаются в исполнение законов и предписаний центра. Только в этом случае им выдается «мандат» на исполнение. И незаметно для внешнего взгляда, кантоны по умолчанию преобразуются в лицо политическое, т. е. в орган государства, в его агента на ме­стах. Но никак не в самостоятельное государство. По-гречески политика - государство. И точно также у местных органов власти часть их задач - политические. Их суть - исполнение законов и предписаний центра. И ни одной собственной по­литической задачи. Рамки политической субъектности у кан­тонов ограниченны исполнительской деятельностью и только в тех секторах, которые спущены центром. Но общественному сознанию преподносится так, что регионы - это, якобы, само­стоятельные политические субъекты, способные принимать любые политические решения чуть - ли не наравне с центром. Например, 30 июня 2016 г. слышим дикторов местного телеви­дения - «органы власти Российской федерации и органы вла­сти Республики Татарстан выразили соболезнование прези­денту Турции Р. Эрдогану.», «В Татарстане и в России» и т.п.

Другая часть задач, полномочий и видов деятельности местной администрации - сугубо экономическая, хозяйствен­ная. И видимо она основная. О том, что государство хорошо понимает «экономический статус» своих кантонов и в законе предписывает им именно экономический [а не политический] уровень иностранных связей, можно судить, например, по фе­деральному закону 1999 г. N 4-ФЗ «О координации междуна­родных и внешнеэкономических связей субъектов Российской Федерации». В нём на славу дана исчерпывающая расшифров­ка понятия «международных и внешнеэкономических связей» субъектов РФ. Под ними понимаются «осуществляемые в тор­гово-экономической, научно-технической, экологической, гумани­тарной, культурной и в иных областях связи с иностранными партнерами, указанными в пункте 1 настоящей статьи». Т.е. субъект федерации - лицо не политическое. Вот только два последних примера - когда Соглашение с Моравским краем Чехии от мая 2016 г. было в русле названного закона посвяще­но именно частным аспектам: культурному, научно-техниче­скому и бизнес-сотрудничеству. То есть частным вопросам. И точно такое же частное (не публичное) соглашение было за­ключено и с Санкт-Петербургом 22 июля 2016 г.

На уровне местной власти - МСУ (города деревни, ПГТ и т.п.) происходит та же метаморфоза полномочий, что и на уров­не области, края, округа или «республики». Параллельно с част­ными экономическими задачами, свойственными им, как юри­дическому лицу, ими выполняются и задачи политические, т.е. публичные (ЗАГС, полиция, соц. обеспечение и т.п.). Значит ли это, что «субъект федерации» и местный орган (МСУ) по сути своей деятельности («власти») друг от друга не отличаются. Вер­но. Отличий нет. Можно с чистым сердцем уравнять регионы и местные органы (МСУ). В обоих случаях это местные провинци­альные администрации - представители государства на местах. Агентства государства на местах. Административно-террито­риальные единицы. Можно было бы даже именовать их - МСУ 1 (кантоны) и МСУ-2 (органы местного управления). Ничего бы не изменилось в их статусе и объёме правосубъектности. При вы­полнении гос. задач она одинакова - и та и другая - это местные администрации государства. В остальных - собственных делах и та и другая - юридические лица.

Тогда почему федерологи ведут речь лишь о двух уровнях федерализма, а не о трёх и даже четырех. И ещё вопрос. Ф. по­нимается как распределение полномочий между центром и регионами. Осталось уточнить - распределение экономических полномочий или политических. Ответы, как правило, уклончи­вы, а псевдотермины как всегда нуждаются в доосмысливании. Так, например, встречаем, что «в случае с федеративным государ­ством корректно говорить о едином, но двухуровневом государ­стве, поскольку регионы в таком государстве обладают опреде­ленным ограниченным набором признаков государственности».

Признаться, непонятно, что такое «единое, но двухуровневое государство». Приходится додумывать на свой страх и риск. Так­же как и что такое «ограниченный набор признаков государствен­ности». Не только для юриста, но и для обычного понимания

-     это неясные определения, без критериев и обоснования. Они требуют додумывания, доосмысливания, лучше сказать, дофан­тазирования, ибо логически объяснить эту двусмысленность, увы, невозможно. Подобных хлёстких определений «федера­тивного государства» - без критериев и обоснований - встре­чается чрезвычайно много. Поэтому лучше не принимать ху­дожественных фантасмагорий всерьёз, ибо за ними не стоит никакой юридизированной расшифровки. В самом деле, разве может быть «ограниченный набор признаков государственности»? Как такое возможно: полугосударство, частичное государство, полусуверенитет, частичный суверенитет, полусубъект между­народного права, частичный субъект международного права.

Нонсенс и такое представление и практическая попыт­ка создать его, как «союзное государство» Белоруссии и Рос­сии. Оно не создаваемо. Суверенитеты двух слить в один без насильственной аннексии (или добровольном отказе от госу­дарственности одной из сторон) невозможно. Практика вновь подтверждает закономерность - никаких полугосударств, как и полусоюзов искусственно скроить невозможно. Ни Bundesstaat, ни Staatenbund. Союз государств, т.е. международная орга­низация - это пожалуйста. Получаем межгосударственную межправительственную организацию. А полусоюз-полугосу- дарство, чем принято представлять федеративное государство

-     это несостоятельное измышление, мнимая имитационная конструкция. Сегодня распространено и другое ошибочное мнение, что и ЕС стал, якобы, чем-то вроде полугосударства.

Можно ли отменить объективные социальные законы. Можно, конечно, вписать «союзное государство» в юридиче­ский акт и даже заключить международный договор о его соз­дании. Но, видимо, объективные законы такого не терпят. Вот и существуют «союзное» государство, как и государствоподоб­ный (Евро)союз лишь в фантазиях пишущих.

Федерологи избегают влезать в понятийные дебри, ибо если им быть честными, то на выходе таких рассуждений им при­шлось бы признать, что федерализм - это как минимум не толь­ко центр и регионы. А ещё и 4-й «уровень» - местное управление и 2-й - «наместники центра» (полномочные представители Пре­зидента). Эти структуры тоже выполняют свой перечень публич­ных задач. Но кондукторы Ф. обходят эти острые углы стороной. Они говорят нам, что центр и регионы - это два «уровня поли­тической власти» и точка. И еще они говорят, что источником центральной власти является центр, а источником региональной - регион. На самом же деле даже нам, простым гражданам, ста­новится очевидно, что во всех случаях единственным источником гос. власти и полномочий является центр. И власть региона, и власть МСУ, и власть полномочных представителей - всё проис­текает из одного источника - из центра, столицы.

И, конечно же, центр не «распределяет» полномочий с регионами на равных, как нас в этом убеждают. Центр им­перски выдает «мандат» на исполнение задач, которые он ста­вит. Ни об МСУ, ни о «наместниках» центра (полномочных представителях) ни слова. Однако именно центр делегирует всем трем уровням (своей администрации) те небольшие и до­вольно второстепенные полномочия («мандат»), которые сам сочтёт нужным. Бывает, что центр при этом заигрывает с ре­гионами и МСУ и даже делает вид, что «советуется» с ними. Но тут вряд ли стоит заблуждаться. Это лишь внешние по­слабления. На самом же деле совещания и объятия центра с кантонами - это не диалог равных, не компромисс, а суборди­нация. Это не форма распределения полномочий. Это форма де­легирования политических полномочий сверху вниз. Причем полномочий центральных, государственных.

Как показывает российская практика, такие делегиро­вания, т.е. «опускания» полномочий по вертикали вниз случаются нередко. Но при этом никаких «международных» соглашений между центром и регионами [о распределении полномочий] не заключается. Всё делается, в порядке суборди­нации, что называется, в «рабочем порядке» - императивными актами центра (мандат), а не какими-то межгосударственны­ми, тем более частноправовыми договорами.

Мы помним, конечно, и Федеративный договор 1992 г. между центром и регионами, и Договор о распределении пол­номочий и предметов ведения между Москвой и 46 регионами образца 1994-х гг. И где они теперь. Умерли своей смертью, как чуждые объективным социальным законам наслоения, так и не став российскими законами. Тихо и без «похорон». Их даже не пришлось прекращать. Все автоматически, без какого- либо давления встало на свои места - центр в центр, а регионы на уровень местных администраций. И сразу всё хорошо и сла­женно зафункционировало. В отличие от разгула федерализ­ма на просторах РФ в 1990-е гг., когда мы имели бесконечные межуровневые трения, разлады, раздражения и нескончаемые договоры в обход Конституции РФ.

Первым Татарстан сумел заключить с центром договор о распределении полномочий и предметов ведения (1994 г.). Позже к нему прибавилось ещё 12 отраслевых соглашений с правительством РФ. И так же поступили 46 других регионов. А пока все учили друг друга «настоящему» и «правильному» фе­дерализму, государство хирело, экономика умирала, межре­тональные границы становились явственны, а политический авторитет страны тем временем падал.

Действительно, региональная и федеральная это не две разные власти, параллельно существующие и имеющие, буд­то бы какие-то отличия. Тем более политические. Это одна и та же власть, одна и та же вертикаль, которая реализуется на разных уровнях: 1) центральном; 2) уровне полномочных пред­ставителей (наместников); 3) региональном (края, области, респу­блики) и 4) субрегиональном (органах местного управления МСУ). Почему же тогда адепты федерализма выделяют в федерализ­ме только два «уровня» - центр и кантоны. Объясняется это просто - видимо так удобнее. Федерализм при двухъярусном подходе легче понимаем и хоть как-то поверхностно, но объ­ясняем. Эти «уровни» легче противопоставить. А чем же тогда отличаются от них отношения центра с двумя другими управ­ленческими структурами. Или полномочные представители (имперские наместники) и местные органы (МСУ) не в счёт (?). Просто так, потому что не могут обосновать (?).

Другими словами, на всех четырёх публичных этажах - это не разная власть, а одна и та же. Власть центра. У неё один и тот же источник - центр, президент, столица. А «местные» власт­ные импульсы, порождаемые местной администрацией на ме­стах, будь-то уровень местный, или кантональный - это не более чем экономическая, хозяйственная деятельность - фонарные столбы, дороги, спорткомплексы, благоустройство и т.п. Од­нако, если деятельность, условно говоря, Фирузы-опы, т.е. чи­новницы из деревни Салаузь Балтасинского района Татарстана осуществляется во исполнение центрального закона, то только в этом случае она политическая. Но, помним, что для этого каж­дый раз требуется «мандат» центра на исполнение.

Но вот беда, никакого федерализма мы, ни в том, ни в другом случае не видим. Ни в случае деятельности региона как юр. лица (хозяйствующего субъекта), ни в случае его деятельности как «го­сударства» (публичного образования). Иными словами, если ре­гион - юр. лицо, то его правоспособность - гражданско-правовая и ограничивается уставом. А как субъект политический, публич­ный, кантон выступает лишь в роли исполнительного органа го­сударства на местах. Он есть продолжение (вертикаль) централь­ной власти. Это, собственно и есть центральная администрация на местах. И уж, конечно, не как самостоятельное независимое от центра государство, шествующее параллельным курсом. Од­нако именно в этом нас хотят убедить витии федерализма - что регионы - это государства и их власть исходит от них самих. Ведь слышим же - «в Татарстане и в России», «мы» и «они». Этот мест­ный политес ещё не списан в утиль и используется.

Преподносится, что Ф. - это отношения политические, а не экономические. Детали этой политической правосубъект­ности при этом никак не раскрываются. В самом деле, хоте­лось бы узнать с каких пор область, край, округ или местная администрация стала «политической» территорией и обрела верховенство и суверенитет. С каких пор и в каком государстве ключевые, т.е. суверенные сектора - оборона, внешняя поли­тика и экономическое планирование, включая собствен­ную валюту - отданы административному региону - «распре­делены» с ним.

Стремление к политизации выразилось в ложной и объек­тивно неподкрепленной концепции федерализма. Заметим, что Президент РФ, видимо, понимает эту искусственность «федера­лизма». И относится к нему не только без фетишизма, но и без пиетета, свойственного безбрежным лихим 1990-м, когда федера­лизм насаждался России западом и даже прилично финансиро­вался еврокомиссией. Например, Евросоюз еще недавно выделял «на развитие федерализма в России» 3 - 5 - 7 млн. евро. Казалось бы, свои деньги на наше «счастье». Зачем? За 1990-е гг. наплоди­лись и местные институты «федерализма». Занимаешься федера­лизмом, значит свой. В итоге получили «парад суверенитетов», который к концу 1999 г. едва не довёл РФ до расчленения.

Так вот Президент РФ, говоря об «известной самостоятель­ности [Донецка и Луганска]» ставит знак равенства между децен­трализацией, автономизацией и федерализмом - «как бы она не называлась». А, казалось бы, это три разных понятия. Децентра­лизация и автономизация приняты в рамках унитаризма. А фе­дерализм - это, якобы, качественно новая общественно полити­ческая формация. Она яро противопоставляется «проклятому» унитаризму. Но, оказывается, что Президент РФ не видит между ними разницы. И поступает совершенно верно, ибо Ф. - это всё та же децентрализация и автономизация, существующая во всех обычных унитарных государствах. И никто не демонизирует их унитаризм, тогда как российский унитаризм истово проклина­ется. В действительности все три «понятия» относятся к «не­навистному» унитаризму. Ни с одним из них к государству не прибывает никакого нового политического качества.

Тогда напрашивается вопрос - точен ли этот термин, адекватен ли он? Что мы, в самом деле, понимаем, произнося слово «федерализм». Оно стало настолько расхожим и при­вычным, что ставить под сомнение его «привлекательность» уже едва ли не опасно. Попробуйте объявить, например, что федерализм - это искусная фикция, что она не имеет содер­жания, что она не является юридическим понятием и не име­ет своего законного определения и критериев, что это лишь приблизительное переводное слово, что оно внедрено с целью расчленения государства и вас сочтут чудаком. На его поло­жительный имидж немало сил положили всемирные СМИ, ангажированные политики, масса политологов, разного рода идеологические спецструктуры запада. Но каким бы компли­ментарным и позитивным не отштамповался в нашем созна­нии «термин» «федерализм», мы ставим перед собой вопрос - а есть ли у него собственное содержание. И нет ли более точ­ного названия тому неполитическому явлению, которое оно должно бы отражать. (Продолжение следует).


Похожие материалы:

Следующие материалы:

Предыдущие материалы:

 

от Монро до Трампа


Узнать больше?

Ваш email:
email рассылки Конфиденциальность гарантирована
email рассылки

Blischenko 2017


ПОЗДРАВЛЕНИЯ!!!




КРУГЛЫЙ СТОЛ

по проблемам глобальной и региональной безопасности и общественного мнения в рамках международной конференции в Дипломатической академии МИД России

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Право международной безопасности



Инсур Фархутдинов: Цикл статей об обеспечении мира и безопасности

№ 4 (104) 2016
Московский журнал международного права
Превентивная самооборона в международном праве: применение и злоупотребление (С.97-25)

№ 2 (105) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право (окончание)

№ 1 (104) 2017
Иранская доктрина о превентивной самообороне и международное право

№ 11 (102) 2016
Стратегия Могерини и военная доктрина
Трампа: предстоящие вызовы России


№ 8 (99) 2016
Израильская доктрина o превентивной самообороне и международное право


7 (98) 2016
Международное право о применении государством военной силы против негосударственных участников

№ 2 (93) 2016
Международное право и доктрина США о превентивной самообороне

№ 1 (92) 2016 Международное право о самообороне государств

№ 11 (90) 2015 Международное право о принципе неприменения силы
или угрозы силой:теория и практика


№ 10 (89) 2015 Обеспечение мира и безопасности в Евразии
(Международно правовая оценка событий в Сирии)

Индексирование журнала

Баннер

Актуальная информация

Баннер
Баннер
Баннер

Дорога мира Вьетнама и России

Ирина Анатольевна Умнова (Конюхова) Зав. отделом конституционно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия


Вступительное слово
Образ жизни Вьетнама
Лицом к народу
Красота по-вьетнамски
Справедливость и патриотизм Вьетнама
Дорогой мира вместе


ФОТО ОТЧЕТ
Copyright © 2007-2017 «Евразийский юридический журнал». Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции
Яндекс.Метрика